Малышев Валерий Викторович

Поэт Валерий Малышев родился 29 марта 1940 года в Новосибирске.

Со конца 50-х годов состоял в литературном объединении при газете «Молодость Сибири», которым руководил поэт Илья Фоняков. Являлся старостой ЛИТО, был старшим товарищем для многих входивших туда поэтов.

В 1965 году окончил Новосибирский инженерно-строительный институт по специальности «инженер-строитель». Трудился на стройках СССР в самых разных уголках страны — от Владивостока до Приозёрска, но бóльшую часть жизни провёл в Новосибирске.

Сам поэт так говорил о себе: «Отношусь к тем, кто родился на рубеже Великой Отечественной, за год до начала ее. Убеждён, что время выработало в этом поколении особое духовное и душевное устройство, некий внутренний, созидательный мускул. Сопричастность и сострадание — основные его двигатели, а диктатур и железа нам хватило сполна.

Не думаю, что я не прав, и эта моя убеждённость распространяется на собратьев по возрастному интервалу с 1937 по 1947 год.

Почему пишу стихи, а не прозу?

Проще было бы ответить: прозу не умею — не хватает усидчивости, что ли. А если глубже — меня занимает описание движения идей, а не предметов. Полагаю, что поэзия должна заниматься, в основном, первым.

Начало моего стихотворчества отношу ко времени «оттепели» — началу шестидесятых. Помню первое получившееся стихотворение, прочитанное по местному телевидению. И стихотворение-то корявое — описывает муки поэтического творчества: «Так ощенившаяся сука таскает тёпленький комок!» Досталось потом работникам телевидения от верховного начальства за эту «суку». А я, видимо, стал в глазах власти крамольником, да если ещё прибавить сюда мои стихи о культе личности… В итоге книга стихов, рекомендованная зональным Совещанием молодых авторов к печати в середине — конце шестидесятых, не вышла. Оттепель проходила, начинало подмораживать. Более пятнадцати лет в положении литературного изгоя. Впрочем, может, к лучшему: так, как тогда, в основном, писали, — писать не мог, да и не хотел. Поиски своей физиономии, своей манеры письма в поэзии, самовоспитание, которое, убеждён, кончается с жизнью человека, заполнили этот интервал».

Первую книгу своих стихов — «И значит — жить!» — Малышеву удалось издать только в 1987 году. За ней с небольшим перерывом последовали ещё две — «Срывающийся крик» (1989) и «Как весть, как совесть…» (1991). И только через десять лет свет увидел последний прижизненный сборник поэта «Рассечка» (2001).

Также публикации Валерия Малышева выходили в журналах «Сибирские огни», «Наш современник», «Юность», «Огонёк» и в газетах «Советская Сибирь», «Молодость Сибири», «Вечерний Новосибирск».

О поэтическом творчестве Малышева с уважением отзывались Арсений Тарковский, Андрей Преловский, Станислав Куняев, Роберт Рождественский, Николай Шипилов и другие авторы, а Тарковский и Рождественский даже рекомендовали Малышева в Союз писателей СССР.

Основная тема стихотворений Малышева — боль за судьбу Родины, осмысление её сложного, противоречивого исторического пути и судеб её народа. Также обращался в своих стихах к духовным вопросам.

О сути поэзии Валерий Викторович высказывался так: «Иногда читаешь отзыв одного «маститого» поэта о другом: «Он покорил материю слова, она легко подчиняется ему!..» Простите, но это же не поэт, это, в лучшем случае, — литератор, и все его «покорения» к поэзии никакого отношения не имеют! Все это от соцлитлукавства, от эстетического плоскостопия, в худшем случае — от вандализма, бескультурья. (По инерции: покорение природы, сознания, слова, то есть — разрушение.)

Сказано ведь: «Прежде было Слово». А оно — живое, а живое никогда не покорится. Стихотворение, то есть — творение из живой стихии.

И ещё: если поэзия — «чистый духовный родник», то основное его назначение в утолении жажды страждущих, а созерцание родника — дело важное, но по сути — вторичное. Потому не более как удивление и любопытство вызывают те, которые экспериментируют над источником: разбрызгивая водяную пыль, образуют звенящие радуги («Смотрите, как это красиво!») и не слышат голоса страждущих от жажды».

Валерий Малышев неоднократно подчёркивал, что у литераторов особая ответственность перед обществом, ведь их голос слышен громче других.

В 2000 году поэт обозначил свою гражданскую позицию, отправившись на Северный Кавказ в расположение 74-й бригады 94-й дивизии, чтобы поддержать моральный дух бойцов. На одной из плёнок, привезённых в августе 2000 года из Чечни, записаны слова командира батареи: «Браток, ты единственный из российских поэтов, кто был у нас здесь, под Шатоем, в Аргунском ущелье и читал нам свои стихи о Родине, любви и солдатской чести. Поклон тебе, Валерий!»

Ещё один яркий поступок Валерия Викторовича — это активное участие вместе с новосибирскими литераторами Александром Плитченко и Михаилом Щукиным, а также другими патриотами города в движении за возвращение церкви собора святого благоверного князя Александра Невского.

В поздние годы жизни, кроме стихов, Валерий Малышев занимался также публицистикой.

В 2003 году Валерию Викторовичу было присвоено звание «Заслуженный деятель искусств».

Скончался Валерий Малышев в Новосибирске 23 мая 2006 года в возрасте 66 лет. Похоронен на кладбище «Южное» новосибирского Академгородка.

В 2014 году в преддверии 75-летия поэта (29 марта 2015 года) друзьями Малышева был подготовлен и издан сборник его стихов «Красная нить. Избранное».

О творчестве Валерия Малышева:

Поэт Александр Денисенко: «Сейчас невольно вспоминается, что первые стихи Валерия Малышева, выдохнутые горячим ртом линотипа, напоминали долгожданные, но грустные письма «на родину», пришедшие с опозданием в 20 лет. Именно столько продержали поэта в издательском анабиозе. Но их чистота, мощь и свежесть, а главное — бескомпромиссный некрасовский дух его лирики наделали немалый переполох. Это были как бы «избранные места из переписки с врагами», особенно с теми, кто усиленно разрабатывал торговое направление в отечественной литературе. Его горькие, пронзительные вещи, такие как знаменитая «Считалка» и ставшая всесоюзно известной «Рассечка» (что бы о них ни говорили), есть серьёзная попытка разобраться в трагедии русского народа, понять, «рассечь» её причины, ибо, по слову Твардовского, «кто прячет прошлое ревниво, тот вряд ли с будущим в ладу…»

Практически во всех стихах Малышева чувствуется деятельная, энергичная, порою страстная, особенно в вопросах чести и достоинства русской литературы, позиция автора, всегда считавшего, что словотворчество — это беспрерывная работа по устранению зла…»

Литературовед Алексей Горшенин: «Стихи В. Малышева отмечены острой злободневностью, высоким душевным накалом, обнажённой открытостью чувств, сердечной болью за судьбу родной страны, изрядно потрёпанной социально-политическими штормами. Но есть в них и надежда, опирающаяся на глубокое патриотическое чувство и веру в национальное возрождение русского народа».

Поэт Станислав Куняев о книге Валерия Малышева «Срывающийся крик»: «Беспокойное, драматическое, кровоточащее время живёт в ней. Валерий Малышев — человек уже не первой молодости, а книгу для более или менее полного издания собрал впервые, но, может быть, потому, что она наполнена не заёмным, не литературным, но собственным жизненным опытом, обогащённым жизнью сердца и пытливого ума, — в этой книге ничего почти что не устарело. Она — честный документ эпохи».

Прозаик, публицист Олег Пащенко о книге Валерия Малышева «Рассечка»: «…Пройдёмся по миру и найдём у разных поэтов стихи разные, чаще взбадривающие и врачевательные — иные стихи как бинты с йодом, есть стихи как медовые пластыри, есть и как наждачная бумага… У одних того больше, у других другого, а у третьих… А у таких, как Малышев, — равномерно, поскольку вовлечён не в заоблачные дали липовые и вишнёвые с сиреневыми кустами, а мобилизован в гущу противостояния, в сечу, в мордобой, если хотите, в сечи у него и рождаются РАССЕЧКИ. И когда рана гноится — он словно бинтует; когда рана чисто затягивается, образуя тончайший налёт кожицы, — прикладывает целебную медовую слойку, а если уродливый нарост беспокоит — беспощадно наждачкой ликвидирует…»

Дополнительно:

произведения В. Малышева на сайте журнала «Сибирские огни»

Библиография:

Собственные книги автора:

«И значит — жить!». Стихи (Москва, «Молодая гвардия», 1987)
«Срывающийся крик». Стихи (Новосибирск, 1989)
«Как весть, как совесть…» Стихи (Новосибирск, Новосибирское книжное издательство, 1991)
«Рассечка». Стихи (Новосибирск, «Мангазея», 2001)
«Красная нить. Избранное». Стихи (Новосибирск, РИЦ НПО Союза писателей России, 2014)

Участие в коллективных сборниках:

Стихи // «Первые строки: лирика молодых» (Новосибирск, 1981)
Стихи // Сборник «Ось бытия». Серия «Сибирская проза (поэзия). Век XX — век XXI» (Новосибирск, 2006)
Стихи // «Созвездие земляков: Знаменитые мужи Новосибирска». Литературно-краеведческий сборник (Новосибирск, РИЦ «Светоч» правления Новосибирской областной общественной организации «Общество книголюбов», 2008)
Стихи // «Гнездо поэтов» (переиздание) (Новосибирск, Новосибирское библиотечное общество, 2023)

Творчество:

Гефсиманско-Советские бденья

И сказал Господь: я вижу
народ сей, и вот, народ он
жестоковыйный.

(Книга Исхода, гл. 32.)

У моей ли тоски мировой,
У моей ли доски гробовой,
Где-то встретиться нам приведётся?
А пока что живётся. Живётся.

На урезе златого тельца
Все пронзительней абрис лица,
Все гортаннее: «Око за око!»
Близь заклинило в дважды далёко.
Здесь тщета осквернённого Блока.
Как его опаляла заря
Накануне того Октября!

Кто погряз в суете и гордыне?
Сорок лет Моисей по пустыне
Шёл с народом в библейском бреду…
Я бродил в Гефсиманском саду,
Бывшем Сталина-Ленина, ныне
(Он почиет в народном помине),
Сад какого-то отдыха, что ли?
С ощущеньем украденной воли.
Чем же душу свою отведу?
Я бродил в Гефсиманском саду
В миражах от Советского сада,
Знал — в саду состоялась засада.

А мерещились поле да лес,
Да молочные некогда реки.
(Падеграс, падеспань, полонез
В лагерях, где юннаты ли, зэки…)
И — навеки, навеки, навеки…

Ах, Россия, тебя уболтали,
Грызуны мировые напали,
У имперского стержня страны
Грызуны, грызуны, грызуны!

Нет, славянка, прощаться не будем.
Если вместе беду не избудем,
Нам забвенье и трижды хана —
Прочищает ноздрю сатана,
Возвещая лихую страду!..

Я бродил в Гефсиманском саду…
Гефсиманско-Советские бденья…

Ну, примерьте мои заблужденья!..
Прозябает в долине лоза,
Ты не внемлешь её прозябанья,
Закипает людская слеза —
Исстрадалось твоё состраданье!

А когда гад морских и земных,
И заморских ты чуешь повсюду —
Различаешь ворá и иуду
В замороченных нетях родных.

Зверя знак, из разломов свищи,
Скрепы мира распались на части!
Брат, очнись ото сна, не ищи,
Не ищи иудейского счастья!

Как полынью кричит лебеда, —
Вылез жестоковыйный наружу!
Отведи свою душу! Куда?
(Извели!) Отведи свою душу!

Что нам, что до Синайской горы!
Спутав торги астральной игры,
Чутко русскому веря прибору,
Мы взойдём на Кудыкину гору,
Опершись на свои топоры,
И шепча: «Ничего, до поры…»

Рассечка

Прежде Закон, потом Благодать;
прежде тень, потом истина…
и озеро Закона высохло… и Иудея молчит…

(«Слово о Законе и Благодати» митрополита Илариона)

…исповем на мя беззаконие мое…

(Пс. 31, 5)

«И всё бегут-бегут, бегут-бегут,
Бегут-бегут, бегут-бегут…»
Бегут ли с грехом пополам
Иль с чем пополам — неизвестно,
Но повсеместно:
За рубеж и, прикинув, обратно.
И видимо их и невидимо:
Над полями, лесами, морями,
По траве-мураве, по Московскому новому (старому) тракту,
По булыжной ли той мостовой,
По авеню ли…
«Чтоб духу не было!»
Частично не стало.

И сквозят во все стороны света
Дамы света и дамы рассвета:
От Алушты и до Магадана,
Амстердама (с разливом «Агдама»),
Наведя трафарет марафета.
Дай ответ? Не дают ответа.
И некому их пожалеть.
— Где ты, когда ты с самим собой?

А в то же самое время:
Вооружённые всепобеждающей убеждённостью марксизма,
В дебрях красивой (до тошноты!) вторичной природы,
Некрасивые экономисты,
Якобы во благо социализма,
Следуют лишь до преломления хлеба, аукаясь:
— «Где ты? Что ты?»
— Оставь всё и обрящешь всё.

Что же касается относительно теории Эйнштейна,
То как соотнести непоследовательность
Его убеждённых последователей
Относительно относительности:
Пространства во времени — раз,
Времени (чтоб ему дышло!) в пространстве — два,
Негодование пробудившейся Лапландии
От нашествия варваров из Лилипутии — три,
И нас (безупречных ли?), по принципу:
Богу богово, ей-богу ей-богово — четыре!..
Всех нас грамоте этой учили,
Или безумье вступило в права?

Но кто, кто осквернил храм упования сей,
Покрывая великой идеей великую кровь
И стребовав лоно себе?!

И где он, тот
Первый выродок земли, её на пятаки разменявший,
Которыми закроет глазницы потомку,
Как в Лету канувшему-сшедшему,
Не замечая, что звёзды блещут
Так бесчеловечно-щемяще,
Перемигиваясь: всё, спешим, мол, по одному кишечнику?

И когда он всё-таки
Подчёркнуто ровен в непререкаемом свете решений,
То нам, безлошадными ставшим,
До нектара-лазури, до лика ли?
Но всё-таки в области
(Вологодской, Московской, Новосибирской, Иркутской — любой!)
Национальных отношений
Перст божий упёрся во взгляд (экологически чистый)
Инквизитора Великого!
— Довлеет дневи злоба его.
Тот перст…
Глас тот вопиющий смутных времян
Сквозь (его!) погибельный рог:
«Как же быть, как же быть теперь нам
На измызганных ляжках дорог?»
Или что — всё образуется,
Когда босой разуется?..

Косноязычье проклятое, напирает,
Когда пытаешься соотнести
Не-то-есть-соотносимое!
Извините меня,
Извините, извините меня, но:
— Отнята истина от уст их!

Верная рифма, ты хоть
Защити мя, неразумного, от нашествия безумного
Грустного (отщепенца ли?) родной Ойкумены,
Поскольку:
Слева — столпы сатанистов,
Справа — столпы сталинистов,
А вокруг — и над — и в центре —
Под пузырём,
Струящимся перламутровым презервативом, —
Кто?!

Эх, тройка, птица-тройка!
— Перестройка! — кричат, — перестройка! —
Иудей, не гони лошадей!
Эй, вы, залётныя, эй!
По ухабам — не дать бы дуба!..
Что он Гекубе? Что ему Гекуба?
И что мерещится там,
Вперёдсмотрящие дозорные?
(«Эх, волки вы, волки позорные!»)

Даже с понтом никто не желает в Пилаты!
Все — в апостолы, то есть в Пол Поты:
И тайга — закон!
«Закон! Закон!»
А рискнёт ли кто душу на кон?

Как знать…
Как знать…

Но коснётся ли нас благодать?..

* * *

Наблюдаю, как падает сердце
Куда-то при виде тебя…

(Автор)

Люби меня, мне одиноко,
Волнуйся, чаще беспокой,
С какого дня, с какого срока
Я стал непристальный такой.

Но если вдруг остынет чувство,
Как солнце на исходе дня,
Превозмоги себя, будь чуткой
И притворись, люби меня.

Иль, может быть, утратив веру
В меня, уйдут друзья, браня,
Но ты не следуй их примеру,
Не покидай, люби меня.

Бог с ними всеми, пусть — случится,
Приду, надломлен, зол и тих,
Лицом усталым скрыться, скрыться
В ладонях бережных твоих.

И в них, родных, забыться сразу,
Перед забытьем оброня
Одну-единственную фразу:
«Я одинок. Люби меня».

Первый снег

Зое

В Находке снег — тишайший, первый,
Наивный, медленный такой,
Он успокаивает нервы,
Встревоженные ерундой.

Белейший, — город перекрасив,
Он кружится, он сам не свой,
Старателен, как первоклассник,
С подстриженною головой.

Свободней дышится и легче,
А он, в влюблённости своей,
Нежнейше падает на плечи
И учит нежности людей.

Ты говоришь: «Откуда… это?!» —
Слегка притронувшись к плечу.
Стою. Не нахожу ответа.
И улыбаюсь, и молчу.

Курю, рассеян и беспечен,
Его работой увлечён…
Но снег, он так недолговечен.
Ах, как недолговечен он!

И от тепла смешная, смешанная,
Как бы шепча: «Тревога ложная…» —
Всё тает, тает баба снежная,
Как всякой женщине положено.

Лишь, не затоптанны, вдоль здания
Белеют полосы одни,
Оставив нам воспоминания,
Какие чистые они!…

Булыжная мостовая

Проспект перекрыли, вскрывают асфальт,
Ночная работает смена.
Прожектор горит, механизмы шумят
Во славу метрополитена!

Вскрывают асфальт. Я стою отрешён:
В разрезе лежит, как живая,
В песчаной подушке военных времён
Булыжная мостовая!

Тот — в прахе веков ворошит бытиё
Минувшее, — труд этот долог.
Теперь мне понятно волненье твое
И страстность твоя, археолог!

И мне извинителен чувства запал,
Коль давнюю встретил культуру:
Я детской босою ногой ощущал
Шершавую камня фактуру.

Я пальцем потрогал ее и затих.
Я — счастлив к тебе прикасаться
И чувствовать токи доселе живых
И канувших цивилизаций!

Отъезды, прощанья, иные края,
Но ты постоянна, родная,
Как память о детстве, как правда моя, —
Основа моя, мостовая!

Ребёнок с собакой

Беспричинен смех ребёнка,
Рассмеялся, а к чему?
И собака звонко-звонко
Вторит, радостна, ему.

День блестит. Собака лает.
Весь в снегу он что-то ладит,
Смотрит преданный дружок.
Нет в работе неполадок,
Снег упруг, и воздух сладок,
Небо синее свежо!

Ладит что-то дома вроде,
Счастлив: здесь мы будем жить!
(Так бы взрослые к работе)
Эх, да что так говорить…

Ведь у взрослого — другое,
Он смеётся средь забот,
Если ближний в несмешное
Положенье попадёт.

Состраданьем не тревожим,
Так же сделает и впредь…
Надо чаще «нехорошим»
В лица детские смотреть.

Ведь под взглядом их невинным
Совестятся зла и лжи.
Дети — мира сердцевина,
Воспитатели души.

***

Снятся, снятся человеку
Замечательные сны,
Что в природе мы от века
Не владыки, а сыны;

Хоть земное вроде хлеба
И основа всех основ,
Чаще вверх смотри, на небо,
Только 6 не поверх голов.

***

Схороните меня в СССР,
Потрафите измученной музе,
Это будет достойный пример,
Схороните
в Советском Союзе!
Я ещё и потом пригожусь,
Мировой не избегнув отравы,
Я в родные суглинки вонжусь
Частью стержня
Российской Державы.
А покой на родной стороне,
Как последнее благодаренье…
Пусть пугливо косятся оне,
Кто на русское
ставит смиренье!
Чья-то вспыхнет
и сникнет рука…
Все едино
в конечном пределе…
Лишь бы знать,
что плывут облака,
Лишь бы гимнами
ветры звенели…