Новосибирский писатель Борис Тучин предлагает вашему вниманию несколько глав из своего романа «Ковчег декабриста. Легенда об одиноком декабристе». Книга находится в активной работе и станет продолжением увлекательного исторического цикла о декабристе Гаврииле Батенькове. Это своего рода литературное исследование на тему «Декабристы в Сибири».
Предоставим почтенному автору возможность самому рассказать о его масштабной задумке:
Гавриил Степанович Батеньков
Представляя вниманию читателей «Литературной карты» отрывок из моей последней книги, считаю необходимым предпослать публикации несколько вступительных слов.
Некогда в гостеприимном, доброжелательном сибирском городе Томске поселился, причем, надо сказать, не по собственной воле, единственный из декабристов сибиряк по рождению Гавриил Батеньков (1793 – 1863). То был человек удивительных душевных качеств, высокой нравственной силы, больших, разнообразных талантов. Он был принят и почитаем местными жителями, с многими сибиряками вступил в дружественные, иногда близкие к родственным отношения, длившиеся потом буквально до последнего вздоха.
В положении ссыльного Гавриил Степанович оказался после двадцатилетнего пребывания в одиночной камере Петропавловской крепости. Кара постигла его за участие в событии 14 декабря 1825 года. На следствии он показал, что был, возможно, самым активным и действенным руководителем и в случае победы мог стать едва ли не главным в составе будущего правительства России.
Выпустив свой первый роман о его драматической судьбе («Псевдоканцлер. Сундук декабриста»), я испытывал неодолимую потребность двигаться дальше в освоении накопленных материалов, написал два следующих тома (Приют декабриста» и «Дворец декабриста»), ныне подготовленных к печати, и приступил к составлению четвертого тома «Ковчег декабриста», фрагмент которого смею обнародовать уже сейчас.
Одна из напряженных сюжетных линий, проходящих через весь текст цикла, — бытующая до сих пор легенда о существовании затерянного где-то портфеля («сундука») с важными документами и, быть может, с драгоценностями. Таинственный архив рано или поздно будет найден…
Заметки из Ковчега
Высоко над семьею гор,
Казбек, твой царственный шатер
Сияет вечными лучами.
Твой монастырь за облаками,
Как в небе реющий ковчег,
Парит, чуть видный над горами.
Далекий, вожделенный брег!
Туда б, сказав прости ущелью,
Подняться к вольной вышине!
Туда б, в заоблачную келью,
В соседство Бога скрыться мне!..
А. С. Пушкин. Монастырь на Казбеке. 1829
1. Утро на Куро-петуховском хуторе
Рассветная заря над крышами Томска только еще выбросила впереди дневного света багряную полоску. Тем самым воинственному петуху Горлопану поступает долгожданный сигнал к пробуждению. В курятниках нарастает хлопотливое квохтанье. Звуки далеко разносятся, — и во всем городе, и даже за четыре версты отсюда; в дачной местности перекликаются другие петухи и куры. Люди пока не бодрствуют в заспавшемся городе. Рано.
Собаки взбрехивают по конурам, вылезут, отряхнутся с ленцой, кое-где пробуют лаять, но сразу и умолкают, как видно, не желая будить ото сна хозяев.
Оба пса на хуторском подворье у Батенькова тоже не страдают бессонницей. Сторожа, караулящие усадьбы по дачам, привыкли к окрикам Горлопана и пробуждаться отнюдь не собираются.
И лишь один человек не стал дожидаться петушиной побудки. По заведенному раз навсегда правилу, он просыпается и встает на ноги не позже петуха Горлопана, ровно в четыре часа утра. Его зовет красавица Томь.
Река несет свои прозрачные, светлые струи с отрогов Алтайских гор, и вместе с тем помогает купальщику обрести силы и здоровье для дневных, ширящихся дел. В разлив Томи вода высоко поднимается и на городских речках Ушайке и Басандайке, берега которых исстари облюбованы томичами для дачных поселений. Тогда ради утренних, с заплывами, купаний и эти сгодятся.
Двадцать лет, проведенных в сырой и смрадной крепостной камере, без солнца, при свете конопляной коптилки и с нечастыми, по регламенту, помывками в тюремной бане, чудовищное безлюдие (кроме солдат-охранителей, но эти, казенные, исключительно мужские лица, не в счет), иные тяготы одиночного заточения в равелине Петропавловской крепости, — все это, казалось бы, могло отбить у Батенькова охоту следить за собой, и уж интерес к речной, проточной влаге – тем более.
Вышло — наоборот.
Природные радости – река и речки, в нее впадающие, лес, чистейший, ароматный воздух, — чем дальше, тем больше звали к себе, дарили жизнь, вели к познанию смысла существования на земле. Влекла свобода. А быть свободным (не так важно даже, что в ссылке, с этим смирился) означало, что есть возможность выйти от истомившего состояния бездеятельной, тусклой жизни.
…Вот он поприветствовал речные волны. Проплыл нужное расстояние, досуха обтерся чистейшим утиральником, сделал на природе ряд гимнастических упражнений. В доме совершил молитву, прося у Господа мира и покоя для дорогих сердцу, далеких по верстам Елагиных, а также здоровья и благоденствия, истинного добра для полюбившейся по-родственному семьи Лучшевых и, разумеется, долголетней прочности для только что законченного строительством загородного дома, названного им же не иначе, как Соломенным дворцом (недостроенная кровля первоначально прикрыта была соломой). И другое имя измыслил: Куро-петуховский хутор. Пожалуйста, избирайте любое прозвание, на всякий вкус своя приманка.
Итак, дело сделано, мечта через труд исполнилась. Загородный дом для семейства, давшего ссыльному надежный приют, спроектирован по чертежам Батенькова и выстроен под его началом. На целое нынешнее лето он поселяется здесь.
На обеденном столе в кухне с вечера стоит привезенный для него из города завтрак: разложенные по тарелкам гренки, немного икры, тщательно промытая зелень, теплое, укутанное под покрывальцем с вышитыми инициалами «Г.С.Б.», в большой глиняной кружке молоко. Мяса и рыбы есть он не хочет. Чувствуется заботливая рука его теперешней, недавно обретенной спутницы, помощницы по хозяйству, ставшей за короткое время так необходимой Ольги Павловны Лучшевой.
Хозяйство не маленькое. Недавно разобран флигель городского дома. Оставшийся мусор далеко не весь освоен и вывезен, годная к употреблению часть намечена для использования в новом сооружении на городской усадьбе, куда наконец переедет брат хозяина Николая Ивановича Лучшева.
Оба — и старший брат, горный исправник, и младший Александр, определенный чиновником в Присутственные места, — по совпадению, как будто единым разом собрались жениться. Поэтому насущная нужда довести до ума новый флигель подталкивает, надобно торопиться. В городском доме станет просторней, и Гаврило Степанович обретет для жилья там собственное отдельное помещение.
Составил проект, приготовил чертежи, подбирал и по договорам нанимал рабочих. Расчищалась местность, ставился фундамент, возводились стены и кровля. Всё совершалось в его присутствии. Порой наваливалась усталость, но своя ноша не тянет. Успевал…
Возникли, конечно, нешуточные расходы. Потому он имеет обыкновение заносить в особую бухгалтерскую книгу все, до полушки, долги и расходы. Считает скрупулезно, до копеек одолженные на строительные расходы средства у давних, из отдаленного, первого времени его работы в Томске (до 820-го года), друзей, состоятельных золотопромышленников, ныне компаньонов по прииску Семена Трофимовича Аргамакова, живущего в Петербурге, и местного жителя Ивана Дмитриевича Асташева.
Больших усилий и немалых расходов требовали закупка материалов, и, особенно наемка работников, их содержание на период контракта. Надеется, что могли быть усвоены настойчивые беседы о том, как не следует расточительством заниматься, ибо лес есть дар Божий, а упрямые сибиряки возражают: «Нет, лес ваш, принадлежит Лучшевым», и ради единого чурбачка или одной дощечки могут срубить целое дерево. Такое недопонимание от земляков сильно огорчает, ему за природу больно. Слишком долго был отторгнут от всякого стебелька и листика, от любой живой веточки…
В делах займодавцы не стесняют, от этих добрых людей полное доверие, но он считает невозможным, чтобы не подвести итог расходам с предоставлением отчета точно к первому числу каждого месяца.
2. Его семейство
И кто бы мог подумать? Несчастный изгнанник, предмет сочувствия и сострадания всего сердобольного Томска, государственный преступник, пригретый Николаем Ивановичем Лучшевым и взятый им на время в свой дом, поправится и примется с азартом за работу. А сначала, после двух годов летнего пребывания в беседке роскошного, неповторимого в Сибири сада семьи Гороховых (тоже благодеяние с их стороны), вдыхая аромат цветов, настолько окрепнет, что станет учить молодых сибирячек (и мальчиков тоже) языкам и прочим наукам, а по просьбам старших – ставить дома и дачи с полным благоустройством. Причем от заказов отбоя нет…
Ольга Павловна появилась как раз вовремя. Неутешная вдова, вся в горе после внезапной утраты любимого мужа, приехала с двумя сыновьями, чтобы поселиться у родственников в Томске. Муж ее Епенет Лучшев, средний из трех братьев, погиб, задохнулся гарью, спасая из огня старушку, по слепоте и слабоумию устроившую пожар. И молодая вдова, убитая горем, сочла нужным уехать с детьми, перебраться не к отцу в поселение Коряково, что на Горькой линии, в Киргизской степи, а к родным братьям покойного в Томск, губернский, гимназический город. Старший сынишка Костя(Кока) подрос для обучения, надо его к этому подготовить, умнейший, способнейший мальчик. А Толя (Люля) еще мал, только лишь учится выговаривать сложные к произнесению буквы.
Их мама всё еще помаленьку отходит от горестных переживаний, ищет успокоения и отрады (и как будто находит) в присутствии спокойного, умиротворенного квартиранта с необычной, печальной, но теперь меняющейся к возрождению судьбой. Забота о повседневном быте и управлении солидным хозяйством все больше ложится на ее плечи. Естественно, и на его попечение дел с лихвой остается.
Если не считать серьезных обязанностей по домостроительству, добровольно принятых им на себя, и учительства, — его пребывание на земле можно сказать, состоит из периодов между почтами. При хорошем пути, со столицами можно общаться с периодичностью до, скажем, полутора месяцев, в непогоду же, когда дороги размыты, — дело приобретает иной оборот.
К тому же губернатор, например, может по своей занятости задержать и уже доставленное почтой сообщение. Словом, послание и ответ на него могут обернуться в круговую за пару месяцев, а в распутицу и куда больше. Живешь в безвестности…
Большинство его адресатов навлекли на себя немилость государя. А что это такое, расскажет тот, кому случилось пережить нападки державного, всевластного гнева. Когда случаются задержки почтовой связи, Гавриил Степанович сильно беспокоится: люди пожилые, одолеваемые болезнями. Да и у молодых могут быть тоже неприятности, где со здоровьем, а где и с карьерой. Как, скажем, у московских писателей Ивана и Петра Киреевских, пасынков покойного друга Алексея Елагина.
Оба сына Авдотьи Петровны Елагиной от первого брака сильно пострадали. Издаваемые ими журналы отстаивали новое учение — славянофильство, — были сочтены вольнодумными, и потому монархом прихлопнуты. За крамолу иной раз литераторов наказывают, сажают в крепость, но хотя бы этого разворота в их деятельности братья Киреевские избегли. Одному Богу известно, что будет дальше…
Был случай, у Киреевских кто-то занедужил, Батенькова известили, ждал продолжения, что дальше, жив ли? Тревога изводила. К счастью, в тот раз больной поправился…
О его, «из гроба вставшего», появлении и водворении в Томске среди первых узнали старый товарищ, ныне ссыльнопоселенец, Владимир Федосеевич Раевский и Иван Иванович Пущин, проживающий в сообществе друзей по несчастью в Ялуторовске, на поселении. Тот же час отозвалась Дуняша.
Дуняша, некогда переименовавшая себя, по старорусской убежденности, из Евдокии в Авдотью, а попросту любезная сестрица Дуняша, вдова лучшего, незаменимого друга, еще с войны и заграничного похода, сподвижника по философским рассуждениям Алексея Елагина. С такими-то адресатами, в основном, после двадцатилетнего перерыва возобновилась и получила развитие переписка.
Формально декабристам запрещено писать и получать письма, Цензура и санкция в этом щепетильном занятии вменена губернаторам. Устраиваются обходные пути, не прекращается поток информации, вопреки стесняющим обстоятельствам, ибо свет не без добрых людей.
Из первоначальных томских посланий Гаврилы Степановича адресаты узнают, каким образом и за счет каких внутренних ресурсов он вообще выживал всеэто жуткое, погребенное в темнице время.
Авдотья Петровна отозвалась на известие о его появлении в среде живого мира раньше многих. Ответ его от 27 октября 1846 года – подлинный крик души, пропитанный неизживаемой горечью, зов самого близкого товарища в земной жизни.
Попробуем вчитаться в текст первого из дошедших до нас писем Батенькова «любезной сестрице» Авдотье Елагиной (в извлечениях, орфография сохранена. — Б. Т.):
«В жизни моей, и без того скорбной, именно в то время, когда силы стали ослабевать, две великие потери потрясли до основания мою душу. Одна общая с вами (кончина Алексея Елагина, фронтового, незабвенного друга, названного брата «Алёшки» — Б. Т.). Другая… Вы догадаетесь, что говорю о Михаиле Михайловиче (Сперанском, ближайшим последователем и учеником которого Батеньков по праву считал себя. — Б. Т.). У меня нет уже друзей: не довольно ли этого для слез и печали.
Но Бог еще меня не оставил. Я имею в руках ваши, твои, милая сестрица, драгоценные строки. Тысячу раз целую их и перецеловываю, тысячу раз благодарю вас. (…) Ты мой ангел- хранитель, единственная отрада. О! Да продлит Бог жизнь вашу… и тем самым я буду вознагражден за все мои страдания.
Томском я вполне доволен. Нашлись люди, которые меня любят и не оставляют. Они по возможности примирили меня с жизнию. Еще я жив, еще дышу и вот даже пишу к тебе. О! Как милостив Бог. (…)Я много мыслил, очень много: весь оборотился на самого себя, знаю уже, чего не знаю, и верую Богу по неколебимому убеждению. Мог бы теперь достойнее тебя беседовать с тобой. (…)
Прекрасная, нежная женщина, кому, как не тебе меня услышать? Кому, как не тебе, понять, сколько наполнена душа моя чистым небесным светом, когда говорю с тобою. Видишь, могу еще веселиться и радоваться… для тебя и с тобою».
И действительно, исследователи, готовившие документы Батенькова для публикации в книжной серии «Полярная звезда» (издающейся в Иркутске), могли увидеть на страничке из архивированного досье расплывшиеся местами строчки текста и определить слезу пишущего, а в другом месте вторую, скатившуюся из глаза получательницы, читавшей его откровенные сообщения…Мысли, обобщающие переживания по поводу текущей, сиюминутной реальности, копятся для следующих посланий близким людям.
Ему доверенные приготовления — закупка материалов, приискание, отбор и принятие на службу рабочих, общее повседневное, иной раз повсечасное руководство строительством – всё это пригодится для дальнейших действий. Дальнейшие же действия – величина возрастающая: на очереди с постройкой дача купца Степана Сосулина здесь, по соседству, на Басандайке, а в городе, на усадьбе Лучшевых – флигель для Александра, младшего брата хозяина, Этот его замечательный товарищ собирается вести под венец любимую невесту, надо спешно готовить собственное жильё намечающейся новой семье.
4. Любовь и дружество…
…Придет желанная пора:
Любовь и дружество до вас
Дойдут сквозь мрачные затворы,
Как в ваши каторжные норы
Доходит мой свободный глас.
Оковы тяжкие падут…
А. С. Пушкин. «В Сибирь». 1827
И еще об одной горестной утрате узнал он тотчас по водворении к месту ссылки. За год прежде этого многозначащего события, оказывается, здесь, в Томске, скончался, не достигнув 65 лет, один из старинных сибирских приятелей его, отважный исследователь и знаток Северо-востока Сибири Матвей Матвеевич Геденштром. Произошло сие совсем недавно, в прошлом, 845-м году.
Отношения с ним были не совсем обычные.
Однажды, во время деловой поездки в окрестностях Байкала случилось непредвиденное: в лютый мороз на безлюдной дороге вышла из строя упряжка Батенькова, он и ямщик уже замерзали, когда Матвей Матвеевич спас их от возможной смерти. Но в память врезалось и удержалось не только это.
Отрезанный от мира строгим уединением крепостного чертога, Батеньков никак не ждал посетителей, а тут приезжий из Иркутска пробился через строгую охрану… Что ж, деньги в этой земной жизни решают многое. Но не всё можно достигнуть и за деньги, а надобно уметь и желать с толком и пользой их применить к делу.
В свое время Геденштром по заданию императора Александра Павловича отправился с обследованием российских самых северных земель, изучил арктические побережья и острова.
Высокая должность исправника Северо-восточной Сибири открывала и самые дальние, страшные холодами и малолюдством, омертвелые земные, полярные захолустья. Бочонок со спиртом считался незаменимым. Богатство полярника складывалось из даров от выручки у собирателей мамонтовой кости, а также охотников на пушного зверя, из тайком взятых у тайги добытчиками серебра и золота.
Незапланированное посещение тюрьмы посторонним человеком ради визита к арестанту в случае обнаружения по тогдашним законам могло скверно кончиться и для самого визитера, и для командира стражи, солдатам грозило быть забитыми насмерть. Страх преодолеть способен не каждый. Матвею пришлось отыскать соответствующего затее дежурного офицера, уломать его на опасное отступление от правил.
Матвея под порогом ночи тот командир переодел в солдатское обмундированье, и в крепостном полумраке спрятал, будто так и надо, уложил к спящей на отдыхе команде. И узник у себя внезапно услышал поворот ключа в двери камеры. Вошел перед дежурным офицером довольно располневший и очень немолодой солдат. Ну, что еще?.. Свеча качнулась. Офицер удалился, и, не закрывая дверь, стал так, что видел обе стороны коридора поочередно,
«Ты кто?» — спросил арестант. Маскарадный солдат отозвался. «А ты?» «Я Шуравин». «Неправда. Ты Гаврило Батеньков». Узнали, наконец, один другого. «А кто у нас нынче царь?» «Его величество государь император Николай Павлович».
…Тогда, в 820-м Батенькова известили: «У твоего покровителя старика Сперанского собирается материал на всех, кто в Сибири не чист на руку, предупреди дружка своего Матвея Матвеича. Острог возможен…»
В результате заступничества Гаврилы генерал-губернатор Восточной Сибири Сперанский согласился ограничиться лишь предупреждением нужному для дела знатоку местности. Взамен велел собирать экспедицию на изыскание колесной дороги вокруг Байкала. Геденштром оказался как раз под рукой. И действительно, прежде того Матвей изъездил весь северо-восток страны на собачьих и оленьих упряжках. Не все прегрешения охотников за пушным зверем и мамонтовой костью, тайных добытчиков серебра и золота именем казны преследовал, также бочонок спирта не высыхал у него в странствиях.… Так собирал обильные подношенья. Денег у Матвея было немерено, купил дома в Нижнеудинске, Иркутске и Томске. Перебрался сюда, где более обжитое место, всех сорока собак взял, перетащил за собою и поселил рядом. И вот нежданная смерть унесла его в стальных объятиях…
Остается только напомнить о факте – цену денег знали не только те, кто давал подношенья, на и тот, кто их брал. Побег из крепости в авантюрном мышлении Матвея Матвеевича, возможно, созревал, рискованный ночной визит вполне мог означать разведку, но, к счастью офицера и крепостной команды, служивые уцелели, подобные попытки не состоялись.
5. Пловцы в океане времени
Пловец над пропастью бездонной, (…)
Не ведая куда пристать,
Я в море суеты блуждаю,
Стремлюсь вперед, ищу пути
В надежде пристань обрести
И снова в море уплываю.
В. Ф. Раевский. Послание Г. С. Батенькову. 1815
Письмо, цитированное здесь, имеет дату 1815 год, и принадлежит перу офицера — поэта, арестованного самым первым из тех, кого в свое время задержали «за политику», проморили на следствии в крепости, осудили вместе с другими, подвергли ссылке в Сибирь. Потому Владимир Федосеевич Раевский (1795 – 1872) числится историками в списке декабристов самым первым. Мы видим майора Раевского среди тех особо доверенных друзей, к которым от Батенькова шли письма с некоторыми подробностями пережитых испытаний
Эти, слегка закамуфлированные признания отправлены почти сразу после освобождения из крепости и водворения в Томске.
Иван Пущин близок Александру Пушкину не только по дружеской, с детских лет, привязанности. В своей чрезвычайно обширной, систематизированной переписке Пущин читается, как яркий, эрудированный, и, так или иначе, с легким налетом симпатичной наивности, все-таки умелый конспиратор. Угроза опасных перлюстраций существовала с приходом и отправлением каждой почты, и Пущин пытался уберечь своих товарищей от возможных последствий чужого, недоброго прочтения. Была изобретена (по сути, возрождена), не без влияния еще лицейских забав и шалостей, и практиковалась адекватная ей система лексических приемов и обозначений. Живые лица скрывались под псевдонимами, сообщения о существенных переменах в личной и общественной жизни преподносились в шутливой форме, часто не без юмора, иронии и самоиронии.
Этот некогда красивый, рослый, отменного здоровья, чрезвычайно общительный человек, любимец дам, в зрелые годы, после доставшихся на его долю мытарств, тяжко недужил, однако из юности пронес тягу к своеобразным мистификациям, когда Вильгельм Кюхельбекер, например, звался Кюхель, Александр Пушкин откликался на Француза, сам Иван Пущин носил прозвище Большой Жано, акцентированное, как Иван Великий.
По натуре незаурядный филантроп, Пущин как мог, занимался благотворительностью, маремьянствовал, дорожил прозванием Маремьяна старица, обо всех печалится. Питая глубокое уважение к Батенькову, почитал его за цинциннатство. Имеется в виду древнеримский патриций Цинциннат, опростившийся настолько, что пренебрегал, будто раб какой-нибудь, статусом аристократа, и в мировой истории прослыл, как образец верности Родине, гражданскому долгу, пример безупречности и доблести…
Евгений Петрович Оболенский, представитель высшего дворянства, чья фамилия древнего происхождения, отмечался, как Рюрикович, Василий Карлович Тизенгаузен, самый старый «из нас» по возрасту, — первый среди равных, старейшина, то есть, можно считать, Дуайен(в переводе с французского, буквально, глава дипломатического корпуса в какой-либо стране пребывания).
Очень соответствует размещению в Ковчеге семья Якушкиных. Иван Дмитриевич Якушкин, отец, увлеченно следит за новинками медицины. Из-за отсутствия медиков в местах ссылки берет на себя посильное оказание медицинской помощи населению, и, пожалуйста, – готовый Физиолог. Старший сын его Вячеслав, после какого-то, похоже, забавного эпизода – Чех. Младший, Евгений, биограф и собиратель воспоминаний декабристов, входивший вместе с тем в первую десятку московских мастеров нарождающегося фотоискусства, — и в быту — Фотограф.
Не отставали в мирах Ковчега и замечательные, исполненные героизма музы Ковчега, подлинные подвижницы женщины–декабристки. Фамилия Фонвизин писалась по старинке, как Фон-Визин. Поэтому набожная, очаровательная, миниатюрная Наталья Дмитриевна Фонвизина стала Визинькой. Екатерина Петровна Трубецкая именовалась попросту Каташей…
Перечень при желании вести поиск может быть продолжен в том же, дружелюбном, с ощутимым оттенком самоиронии и с безусловным желанием поддержать товарища и оттенить очевидную значимость данной конкретной личности для всего Ковчега.
Сближение до 14 декабря протекало по-разному, в силу обстоятельств, дети помещиков узнавали друг о друге в своих семействах, иногда встречались, живя в имениях по соседству, при прохождении военной службы в традиционном офицерском братстве, иные отличились в войне двенадцатого года, в послевоенных походах и поздравляли друг друга с заслуженными наградами.
Дальше – больше.
Когда шла подготовка к восстанию, намеренно сближали активистов пылкий, вдохновенный поэт Рылеев, жесткий организатор Пестель, конспиративные Северное и Южное общества, азарт и взлет, и поражение 14 декабря. Затем аресты, крепость, следствие, каторга с цепями и без них, поселение, открытие школ, обучение и просвещение сибиряков, обширная переписка и собственноручный труд на земле, где в натруженных руках ощущается взаправдашная, культивированная почва импровизированных садов и огородов.
Следующий этап: непредсказуемое, предельно волнующее — шутливые обозначения занятий. Поводы к сочинению имен и прозвищ, точных характеристик, не в бровь, а в глаз.
…Само слово «ковчег» имеет древнее происхождение, в основе которого лежит глагол «ковать», отсюда – заковывать в цепи, в оковы. Ручные и ножные кандалы мучительно долго пришлось носить каторжанам, и лишь три года спустя после ареста по высочайшей милости оковы отменены… «Цепями, своей судьбой гордимся мы», написал Александр Одоевский в ответ на послание Пушкина.
На каторге эти, не снимаемые цепи, разумеется, стесняли движение, травмировали не только психологически, стирали до крови руки и ноги. В тесной комнате острога малейшее движение кого-то одного вызывало невообразимый шум, так что говорить не было возможности.
Ковчег отнюдь не проплывал мимо Сибири по касательной, Его представители имели на людей, казалось бы, посторонних, важное, облагораживающее влияние. Высокая культура, лучшие человеческие качества – сила духа, взаимопомощь, вплоть до самоотречения, стремление работать ради просвещения населения, не имевшего иных способов приобрести знания и навыки для успешного пребывания в современном обществе, -вот такие качества привлекали в ковчежниках умы и сердца сибиряков. Большая, крупная семья, и всем находилось на Ковчеге достойное место.
Уже с начального периода поселения здесь русских людей укоренилась в Сибири добрая традиция не отказывать в приюте тем, кого ссылали сюда и водворяли на поселение, а для бродяг и нищих странников выставлять на подоконниках и в иных видных местах провизию: ржаной хлеб и белую булку, яички вареные, печеный картофель, по горстке соли и чая, по крынке молока – в каждом сколько-нибудь зажиточном дворе.
Длительная поездка на фельдъегерских тройках в Сибирь с более или менее короткими остановками в притрактовых городах и селах впервые обратила внимание готовящимся к каторжному пребыванию недобровольным странникам на неотъемлемую особенность местного быта: сожаление о «несчастненьких», преследованных и наказанных властью. Среди административного, начальствующего персонала и на каторге, и в ссылке попадались и пьяные придурки, хамы и грубияны, но стоит признать, как правило, на низовом уровне. Полагая, что имеют дело с государственными преступниками, лишенными дворянства и низвергнутыми на самое дно жизни, грубили, тормозили в просьбах. А вот на относительных высотах положения (гражданские губернаторы, хотя бы) такие попытки пресекались.
Нерасторжимо и прочно держится, пополняемое взамен ушедших содружество спаянных общей трагической судьбой декабристов. С ними замечательные подвижницы – женщины, появляются и растут замечательные дети. А там и внуки. В письмах сообщают о переменах – кто служит, кто болен, а кто и уходит, уносится беспощадным временем.
Задумался и перечитал последнее полученное письмо. Пущин сообщает: «С тех пор, как я не беседовал с вами, в наших списках опять убыль: «М. А. Фонвизин 30 апреля кончил свое земное поприще в Марьине, где только год пожил. Жена его осталась горевать на родине».
Батеньков, в свой черед, делится с другом: «Но Господь Бог (…) может, по бесконечной благости своей, согреть и меня, если не настало еще время догонять Давыдова, которого точка отправления, после Катерины Ивановны, кажется мне знаменательнее всех прочих, верно потому, что распочинает уже последнее число, и тем самым поднимает вопрос: кто же переживет всех и останется монументальною единицею в сиротстве».
Здесь Батеньков упоминает о кончине декабриста Василия Львовича Давыдова в Красноярске и Екатерины Ивановны Трубецкой в Иркутске.
6. Лучшие люди
Незамутненный день, утро ожидании приезда из города Ольги Павловны, ягодная поляна в лесу, загодя присмотренная, в руках его соответствующий вместительный туес. И вот он набирает половину посудины. Ложбина по соседству заботливо оставляется нетронутой: Ольга Павловна страсть как тоже любит собирать землянику.
Семья Лучшевых, по той же, применяемой Пущиным манере давать друзьям симпатичные прозвища, снабжена псевдонимом – «Лучшие люди»…
Сейчас у него остается время, чтобы закончить очередное послание кому-то из своих, как он говорит, из «нашего ковчега», это может быть милая сестрица (и она, вдова, причислена им по праву нахождения в ковчеге), а также: Иван Иванович Пущин, Евгений Петрович Оболенский, Владимир Федосеевич Раевский, Михаил Александрович Фонвизин, Владимир Иванович Штейнгейль, а также само собой разумеется, семьи и особенно женщины, выполнившие свой долг любви и верности, дети, рожденные еще до роковых событий или наследники пострадавших отцов, внуки…
Список велик, очередная почта не подождет ни часа. Он присаживается за столик у крыльца. Писать днем, при ясном солнце, не то, что ночами, при мерцающем свечном сумраке, — легче, проще, приятней.
Вот стукнули копыта, он и слышит, и не слышит, а Ольга Павловна уже легко выскочила из коляски, подошла и стала в сторонке. Ее светло-голубые глаза испытующе смотрят: здоров ли? Не бледен. Не изможден ли? Не оголодал — без нее кто накормит? Ее врожденный такт помножен на интуицию…
— Да здоров я, поздоровел! — отвечает ее испытующим взорам. — Чего и тебе, и мальчикам желаю.
Так повелось и теперь ведется: он ей «ты». Она ему: «Вы, Гаврило Степанович».
Справка:
Ковчегъ, м. (ковать) кованый сосуд, окованный сундук для хранения, сбережения чего. Ноев ковчег подал повод к названию ковчегом ветхого или странного вида судна, корабля и даже старинной колымаги.==Киот для икон. =Ковчежек, ковец – *-ларец, особенно серебряный, для сохранения драгоценностей церкви, грамат царских или привешенной к грамате печати. Печать диплома врача в серебряном ковчежце. Ковчежный – к ковчегу относящийся. Ковчеговатый, на ковчег похожий.
(Толковый словарь живого великорусского языка В. И. Даля. Т. 2, стр. 128)
Об авторе:
Тучин Борис Иосифович – литератор (проза, стихи, острая социальная публицистика), член Союза писателей России, Союза Журналистов России, постоянный сотрудник СМИ. Окончил Томский медицинский институт. В начале своей деятельности работал штатным и внештатным корреспондентом ряда сибирских газет. Затем сосредоточился на медицине. Врачебные специальности — невропатолог, врач-психиатр-нарколог. Литературную известность автору принесла остросюжетная публицистика «Записки врача-нарколога», которая публиковалась в периодике и выходила отдельными изданиями («Бахус и Антибахус», «Изгнание серого джинна», «Помочь человеку», «От пачки к бочке. И обратно» и другие)
Завершив медицинскую карьеру, позиционирует себя как профессиональный писатель (проза, стихи, публицистика, профессиональное рецензирование). Автор не менее 30 книг, в числе которых романы «Вернуть лабрадора» (2014), «Тайгета. Последние заводчане» (2019), стихотворные сборники «Контакт» (2003), «Тетради» (2019), «Второе дыхание» (2023), «Лягушонок Чичка. Стихи для детей» (2007), литературоведческое эссе «Рапсоды великого подвига» (2018).
