А. П.
– И меня повело-о-о! – долго орала она, потом поднялась, пьяной разухабистой походкой двинулась в направлении туалета. «Не дойдёт»,– подумал обречённо, но в этот раз обошлось, не пришлось её, тяжёлую, мокрую тащить в ванную.
– Ты знаешь, кто я? Ты не знаешь! «Славный клавесин» без меня нельзя представить! Они там все на меня молились, на руках носили, мне золотые горы сулили, ты конченный мудак, ничего не знаешь!
Я прекрасно знал. Знал и то, что, уйдя из ансамбля, она толком нигде не запела и не заиграла, никому оказалась не нужна.
– Девочки из старой беседы скинули видос, – рухнула ко мне на тахту, закатила глаза, – прям ностальжи. Пробирает до мурашек.
Запись была неважной, на первом плане, разумеется, солировала моя милая. Но смотрел я не на неё. Мне хватало половины плеча, загораживающей экран. В углу экрана, вроде неприметная на первый взгляд, подпевала девушка, хрупкий, пронизывающий взгляд словно искал кого-то в зрительном зале, и с новым припевом я понимал, что никого найти не удалось. Я не мог отвести глаз. Кажется, средь других голосов в хоре, я стал различать и её. Но видео скоро кончилось.
– А кто эта девушка?
– Безмозглый, похотливый кобель. Тебе дай волю, всех наших девочек перещупаешь. Думаешь одними яйцами.
– Не все такие, как ты,– попытался утихомирить её, но она не желала успокаиваться и бросила в меня телефон.
– На, смотри! И сравни, кто там самая фигуристая, кого мужики хотели поиметь прямо на сцене. А сколько было индивидуальных заказов, мне даже ванну предлагали полную шампанского, айфон последней модели! За одну песню заваливали розами! А ты – тупой мерзкий неудачник, от тебя цветочка на праздник не дождёшься, никогда даже не оценишь меня по достоинству.
– Ну любовница ты классная, – смирясь, признался, лишь бы она не заглушала истеричным визгом свой же голос пятилетней давности, который уже не щадил и наваливался на тонкий и чистый голос незнакомки.
– Паршивое вонючее животное, хоть бы пошёл на вокзал набрать мозгов с расколотой башки! От неё и то больше проку, она хоть прикольная!
В ДК Свердлова я отправился в этот же вечер, когда, накричавшись и выплеснув на меня весь нереализованный за прошлый день гнев, моя последняя супермодель заснула.
Руководитель коллектива Галина Ферапонтовна встретила меня любезно и предложила чаю.
– Я сама пою, а чай с мятой, знаете, помогает перейти от административной работы к, так сказать, творческой. Чем могу служить?
Я коротко рассказал, в чём дело, о девушке, которую хотел бы найти, включил видео, но она даже не досмотрела его до конца.
– Не могу вам помочь. В нашем ансамбле она не состояла.
– Но ведь концерт, вы сами видите, она поёт, она на сцене. Та темноволосая, которая в углу экрана. Может, вам включить ещё раз?
Галина Ферапонтовна отмахнулась от телефона, будто бы я собирался показывать непристойные моменты из жизни «Славного клавесина».
– Мы разрешаем участвовать в концертах даже тем, кто пробуется в наш ансамбль. Так они могут лучше влиться в коллектив, познакомиться с основным составом, а мы можем оценить их вокальные данные, смотрим умение держаться на сцене, желание выкладываться полностью перед зрителями, не беречь силы. Тех, кто норовит сразу перетянуть одеяло на себя, тоже определяем. А вы хотя бы примерно знаете, сколько молодых ребят и девчат, конечно, давно считающих себя гениями, приходят к нам на кастинг?
– А если спросить у всех ваших солистов? Возможно, кто-то помнит её. Может, у вас хранятся записи других выступлений.
– У нас творческая лаборатория, а не архив, – Ферапонтовна даже обиделась. – Взгляните на план текущего месяца. Все дни расписаны. У нас на этой неделе от Минобороны концерт в военном госпитале. Что важнее на текущий момент: копаться в старых записях или заняться подготовкой концерта, который реально может помочь нашим бойцам, поднять их дух, в чём-то даже приблизить нашу, – холодный взгляд в мою сторону, – и надеюсь, что и Вашу победу?
– Важен не только тот, кто перед тобой на первом плане, – таким униженным я себя ещё не чувствовал… – Может, эта девушка тоже герой, а вы на неё и смотреть не хотите.
– Очень может быть, что для вас она и герой, охотно верю, – усмехнулась Ферапонтовна, голос её вдруг стал металлическим, я вздрогнул. – Только по поводу неё у меня нет никаких распоряжений, да и, судя по видео, она больно маленькая, ей поди и шестнадцати нет. Как бы вам не обжечься.
– Я Даша, – хватким шепотком поймала меня у двери длинная лохматая девушка, – Ферапонтовну всегда в другом конце ДК слышно, лучше мимо не проходить, когда она кого-то распекает.
– Вы считаете, мне здорово досталось?
Мы зашли в какой-то тёмный, тесный, заваленный сломанными креслами предбанник. Во всех старых советских домах культуры таких предбанников с избытком, иногда они следуют друг за другом, на сцену просто так не попасть, и ты вдруг понимаешь, что сквозь тебя проносились репетиционные комнаты, гримёрки, гардеробные, кладовки. Думал, что только вошёл, сколько всего интересного впереди, а идти-то уже и некуда.
– Я играла на басу в этом концерте. Включите, пожалуйста, видео.
В очередной раз я не мог отвести взгляда, не мог больше никого слушать. Она ведь, наверное, одного возраста с этой Дашей. Неужели они не болтали вместе о мальчиках, не бегали по очереди за шаурмой, не хвастались косухами? Так не бывает, так не может быть, чтоб они ни разу не поговорили!
– Вот это синее пятно – это я, – пустили мы видос по второму разу. – Смазано, конечно. На басистах редко когда зацикливаются операторы, мелькнула разок в кадре и ладно. Вот Соня Шебекина, она обычно за других прячется, а тут её хорошо видно. Румяная круглая девушка – Лиза Гаврицкая. А твоя, твоя… Ты не думай, я помню эту девочку. Как же её звали? Она быстро ушла. Но работать с ней было хорошо. Мы даже начали вместе разучивать несколько композиций. Эту песню вы, наверное, знаете. Ещё мне кажется, она пришла на чьё-то место, пыталась кого-то копировать. Спрашивала про композиции, которых давно уже у нас в репертуаре нет.
– Но как же нам дальше быть? – растерялся я, вспоминая свою пьяную приму-мадонну и её пахнущий мартини шёпот: «Я могла всегда довериться Даше. Хороший басист всегда вытащит песню. Когда я не в голосе кивала ей, и спокойно становилось, знала, она меня понимает».
– Никодимыч её должен помнить. Муж Галины Ферапонтовны, бывший худрук.
– Но мне она о нём ничего не сказала, – я удивлённо развёл руками.
– И не скажет. Она оберегает его от нас. Мы можем оказать дурное влияние. Но к нему здесь не пройти, только через служебку. Подлезайте под шлагбаум, там никакой охраны сроду не было. Там Бим на цепи сидит, но он уже старый, всё больше спит, бояться его не нужно.
– Как тебя зовут? Кажется, Даша?– она кивнула, длинная фигура её сама напоминала бас-гитару.– Помни своё имя, Дашук. Никому его не отдавай. А то останешься для кого-то лишь тенью на затёртой плёнке.
Обитель Никодимыча походила больше на курятник, даже из растерзанной на полу подушки торчали птичьи перья. Стены завешаны коврами, случалось так, что три ковра прятались один за другим, не решаясь открыться полностью, и на одном был виден величавый богатырь, на втором – косолапый мишка, а третий показывался причудливым узором, скрывая под сальными соседями полную художественную безвкусицу. Между коврами отовсюду торчали гитары, встретилась даже одна гавайская, о которой мечтала посапывающая в моей кровати прима. «Подари мне гитару, – как-то после наших любовно-алкогольных бурь потребовала она, – ну займи, убей, укради, сделай что-нибудь хотя бы раз как мужчина!»
– Извините, –обнаружил я лежащего на столе тощего бородатенького хозяина каморки, – вы были долгое время руководителем ансамбля и возможно вспомните одного важного для меня человека.
– Что был? Никого не помню, – буркнул Никодимыч, нехотя поднимая тяжёлую шишковатую голову.
– У вас там в холле ДК уголок памяти, один из солистов погиб на СВО.
–Вы откуда? – Никодимыч насторожился, мохнатая бровь поднялась, красноватый мутный глаз скользнул по моей фигуре.– Биография его лежит на видном месте под стеклом, вроде всё оформлено грамотно, ошибок нет. Все достижения в нашем коллективе отмечены.
– Вот то-то и оно, что человек у вас под стеклом лежит, а начни спрашивать, какой он был, вы и не вспомните. Но я по другому поводу. Ищу свою знакомую. Видел раза два на концертах, и понимаете, любовь с первого взгляда.
– Наши девочки такие! – оживился Никодимыч. – Долго не отпускают, если вообще отпустят. У вас, молодой человек, есть вкус.
Он, причмокивая, посмотрел моё видео, попросил показать ещё раз, по поводу моей, отсыпающейся после бурной ноченьки, бросил «вот ведь б…ь!», но ничего нового из жизни таинственной незнакомки так и не сказал.
– Вы узнали её?
Никодимыч зашевелился, порылся в ящике стола, достал склизкую, перемотанную скотчем флешку, напоминающую лениво перекатывающуюся на животе жабу.
– У меня есть раритетная видеозапись. Этого концерта у вас точно нет.
Жабка прыгнула в ноутбук, но ничего на его экране не изменилось. Никодимыч подождал немного, постучал по флешке, помял её, но без толку, она не определялась. Он вытащил её, поплевал, вставил обратно.
– Что такое? Он флешку знать не хочет!
Рука его по привычке пошарила в щели между коврами, но то, что там должно было быть, не обнаружилось. Пересохшие губы его скривились.
– Ща мы её быстро! – он то бил, то гладил, то чистил разъём, но ничего не менялось в этом беспамятном мире.
– Да что же это такое! Мы не остаёмся даже в памяти своих флешек!
Никодимыч даже удивился моему неожиданному гневу. Он покряхтывая поднялся с кресла, тоже накрытого старым ковром, и открыл старый узенький шкафчик, из которого тут же вывалился дырявый носок, обнажая бутылочное горлышко.
– У меня та же запись есть на диске, но эта машинка такие замуж не берёт. Надо старушку запускать, – он кивнул на старый, весь в пыли системный блок, выглядевший гораздо старше самого Никодимыча, – а это долгий затяжной процесс.
– Я сбегаю, пока вы настраиваетесь, – предложил я, кивая на пустую бутылку. Тот сразу оживился, в шкафчике застучала посуда, зазвенели ложки-вилки.
– Только путинку не бери, – успел прокричать он вослед, уже считая меня своим.
Бим устало поднял лохматую башку с лап, он сам походил на Никодимыча. Тявкнул, признал за своего, позволил погладить. Так хотелось никуда не идти, ухнуть самому головой в ладохи,никого не вижу, ничего не скажу, уйдите, отстаньте, я в домике…
Когда я вернулся, всё было готово к появлению бутылочки, на треснутом блюдце, умело скрывая его неполноценность, лежали ломти сала да пара засохших кусочков бородинского хлеба. Вспомнил свою коктейльную, пьяную ночь, голова заныла. «Ничего, повышаем градус, – надо было как-то себя успокоить, – это можно, даже правильно».
– Эх, в честь праздничка-то –Никодимыч уже исхитрился по стаканчикам разлить родимую – профессионал!
– Да какой праздник! – воскликнул я, негодуя, что старик совсем забыл о моей просьбе.
– Рождество Пресвятой Богородицы, а может, и Покров, – почесал голову Никодимыч. – Сейчас много их, куда ни ткни – попадёшь. Наверняка Покров, смотрю уже, у меня студёно стало, надо подтапливать.
Только я выпил первую стопку, как с удивлением обнаружил, что мне уже налита вторая. «Перерывчик небольшой!» – воскликнул Никодимыч, лукаво поглядывая на меня.
– Закусывай. Рекомендую: солёное сало. Для голоса полезно, особенно когда важный концерт. Связки смазывает, и летишь на каждой песне, прям Лемешев, плавно не сбиваясь.
– А вы включили комп?
– Обижаешь…– погладил урчащий системный блок, словно видел и в нём душу, на ласку падкую.– Сейчас увидишь свою Джульетту!
Видеооператор был зациклен на этой девушке, и я видел, что фигура у неё ничуть не хуже, чем у моей примы, а может, даже и лучше. Никто здесь не заглушал голоса, у неё даже была сольная партия.«И как вы такую не взяли в ансамбль?»– хотелось возмущённо вскричать мне, но пробубнил я жалостливо совершенно другое.
– Я могу на свою флешку забрать этот концерт?
– Галочка не разрешает давать посторонним секретные видеоматериалы из жизни коллектива, – скис Никодимыч. – Она у меня стро-огая.
– Ну какой же я посторонний, – отчаянно взмолился я, – ну хотите я за вашу богородицу выпью?
– За Галку что ли? – расхохотался старик, кивая на старый дисковый телефон, где все кружки и даже цифры под кружками были скользкими от жира. – Нашёл богоро-одишну, там она, моя Галка сидит. Внутренняя связь. Скоро названивать будет. Никакого покою с ней нет. Как пришла в ансамбль, сразу стала бегать, суетиться. А музыка – вещь покойная. Нет, это не значит, что к ней надо, как к покойнику…
– Эта девушка жива?
– Знать сильно запала в душу, – вздохнул Никодимыч и врубил видео ещё раз.– Ну что ты в ней такого нашёл? Да я тебе приведу десяток смачных красавиц, только мы Галочке об этом не скажем, обещаешь?
– Она человек звучащий,– я старался запомнить уже каждую мелочь, и даже предчувствие её появления берёг. – Неужели вы не понимаете? Сто лет в ансамбле и ничего не понимаете.
– В следующем году будет сорок пять лет творческой деятельности, – кашлянул Никодимыч, – и я тоже в твои годы влюблялся во всех подряд, главное искренне. Я помню лицо каждой, и сейчас угадаю каждую, даже по прокуренным голосам. А тогда ведь, эх-х жаль конечно, ничего на плёнку мы не писали. Где её было взять, плёнку…Даже фотографий не осталось. Но что это были за женщины, господи ты боже мой!
– Идите, – услышал я, как с надрывом, испуганно, захлёбываясь звонит телефон, – богородица вас зовёт.
– Твоя Изольда тоже просила посмотреть видео и скачать на флешку, но мы-то знаем, – он подмигнул мне, – что это всего лишь повод. Выпить есть нам повод за военный провод…Молодец, хорошую водку купил, не обидел старика. А отвечать мы не будем, пусть позвонит, помучается. Всю жизнь хлопотами своими мне сожгла, всё пилит, умолкнуть не может, дура старая. Ты хоть знаешь, сколько ей лет? И не надо, правильно, что не знаешь, незачем. У тебя твоя комсомолочка, щёчки огнём горят! Комсомольцы-добровольцы…Был грех, я у нашего добровольца, что в холле висит, водку выпил. Стояла, хлебцем накрыта, всё правильно Галочка сделала, по-нашему, по-человечески. А я умирал, денег ни копейки, как ты думаешь, простит меня, ведь такой же мужик, и выпить любил, как его звали?
– Так как её зовут?
Он налил себе ещё, и к сальцу он прикасался бережно, словно извиняясь перед свинкой за её печальную судьбу.
– Я не помню,– наконец проговорил он, не скрывая горечи в голосе. – Знаешь, она как мотылёк. Вспорхнула, запалила душу, погубила молодца. Навеки с тобою, навеки с тобою… Осталась невеста невестой навек.
Образ, конечно, так себе, но я понимал, что здесь ловить уже больше нечего, иначе сам сгорю. Сейчас сюда заявится Ферапонтовна, а мне женских визгов и истерики хватало в собственном доме.
– Как можно забыть имя?
– Я и своё-то с трудом вспоминаю, – оправдывался Никодимыч, – а ты слабак. Бабу не можешь найти. Да я бы за такой в твои годы на край земли, перевалился бы через этот край, если надо, и на другую планету, в другое измерение. Я бы себя убил, только бы это видео забрать да посмотреть, может у старика ненароком ещё завалялась парочка песен с красавицей.
– А у вас точно нет?
Старик покачал головой.
– Но я знаю, где она живёт, точнее жила, – вдруг оживился он, – после видеопоказа я пошёл её провожать. Дом с аркой, шедевр конструктивизма! «Как я ему, он мне знаком, он меня считает чудаком!»*
– Тот самый дом? Пароход?
– Он один такой, – закивал Никодимыч, – кораблик грешный. «Когда придёт мой пароход, который голубой весь, не иначе…»** Это ведь о смерти песня, о последнем плаванье, о тех людях, которых возьмёшь с собой.
– Ну спасибо, уже что-то, – я пожал старику руку, бросилась в голову мысль, что больше его никогда не увижу. – Поплывём дальше. И обязательно прибудем в гавань, батя.
– И как же ты думаешь её найти? – догнал меня на выходе озябший глуховатый голос.
– Поселюсь во дворе её дома,– пожал плечами я.– Другого пути не вижу.
Дом действительно когда-то был выкрашен голубой краской, но сейчас облупился, посерел, перед аркой, ведущей в темноту, торговали сладкой ватой и масками супергероев. Наверное, на самом деле сегодня был какой-то праздник, спешили куда-то мамаши с детьми, не поспевал за остальными пухлый коротконогий дядька, пыхтя: «Хинкали раздают! Хинкали-рыгали раздают!» «Вы не видите, я с ребёнком!» – орала на него мамаша, но в этой толпе с детьми были почти все. Пытаясь побороть сумасшедшее человеческое течение, я скользнул в арку.
– Сейчас мы запишемся в армию Победы,– услышал я цепкий, уверенный, нагловатый голос. – Ты не раздумал? А то пойдём, там сегодня хинкали-рыгали раздают, мы ещё успеем.
– Не хочу хинкали. Но ты же будешь со мной,– чуть ли не плакал его спутник. – Ты говорил, что будем служить вместе!
«Баба какая-то, а не солдат, – подумалось мне, и тут же я его пожалел. – А ведь убьют, и никто не вспомнит его потом. Тому рекрутёру ничего не будет, получит свои комиссионные и пойдёт дальше «лучших друзей» в бойцов вербовать.
Во внутреннем дворике располагался пункт мобилизации. Будочку поставили уже довольно давно, и с двух сторон она успела зарасти кустарником. «А когда-то мы с ребятами здесь в футбол играли по февральскому рыхлому уже снежку», – вдруг ударило в голову мне, и я испугался этой неожиданной памяти, ведь это было так давно. За час до войны.
– Нет мест на стрижку и укладку…– я не знаю, сколько прошло времени, и в каком направлении оно двигалось. – Представляешь, мой мастер сказала, что вся неделя занята. Все с ума посходили, хором стричься бегут, завиваться, краситься, к концу света, что ли, готовятся.
– Извините!
Волосы оказались каштановыми, по мне так их совсем не нужно было стричь. Хотелось провести по ним ладонью, представить, что глажу волны этого голоса. Её телефон всхлипнул напоследок и умолк сам, будто бы собеседнице надоело слушать про стрижки-отменишки. «Наверное, бойцов стригут», – почему-то пришла в голову мысль, и я рассмеялся, представив супермодную парикмахершу моей найденной девушки, прихорашивающую под ноль очередного крупного деревенского парня.
– Простите! – как люди любят извиняться, когда ещё ничего друг другу не сделали. Мы стояли с прицепленными улыбками на губах и не могли понять, зачем всё же в этом мире оказались нужны друг другу.
– Я тоже играл когда-то в «Клавесине», – нашёлся я, вынимая телефон.
Вот она, любовь всей моей жизни. А сказать ей мне нечего.
– Правда? Так вы из-за видео?
– Из-за видео. Вы ведь не думали, что запись сохранится. И, наверное, удивитесь, что можно полюбить человека за тембр, за интонации.
Она включила запись. Да, это хорошо знакомый концерт. Если мне суждено оказаться ещё в чьём-то теле, кажется, я вспомню эту, совсем не примечательную жизнь, случайно посмотрев это видео.
– Да, простите, не знаю, как вас зовут, слышите, голос?
– Качество съёмки не очень, но мне кажется, я узнаю его и через десять, и через сто лет.
– Я пришла в «Клавесин» ради него, специально самостоятельно пару композиций разучила. Думала, там все его помнят. А оказалось, даже имени не осталось, кто-то зовёт Сергеем, кто-то Сашей. Так вы играли с ним? Скажите хотя бы, как его зовут!
Я вспоминал обстановку в зале в этот день. В ДК Свердлова электричество дали за пять минут до начала, и мы толком не порепетировали. Когда у нас постоянно вырубали свет? Я вспомнил – вчера. Говорят, ничего страшного, плановые отключения, но все знают, это из-за войны.
– Он перебрался в Питер, и связь с ним пропала, — зачем-то ответил я.
Ещё вспомнил: Никодимыч взял неговорящую девочку в хор. Она как положено вовремя открывала рот, но её глаза горели, она словно и не на сцене была, а с каждым зрителем, словно хотела лично ему сказать: не переживай, ты самый лучший слушатель на свете, я тебя сразу полюбила. Конечно, я давно забыл её имя, остался благодарный взгляд, мы никогда не подводили её на концертах, готовы были петь за десятерых, и она знала это. Надо будет найти её. Я теперь был уверен, что смогу.
А с экрана телефона звучали мы. Ромка Набутов, постоянно подкалывающий меня, что пою и играю чуть ли не на самом краю сцены. «Вот толкну – полетишь!» Сеня Евплоев – наш барабанщик, тучный, не вмещающийся за установку, но уж если влез – мы знали, всё будет в ударе. Валя Бархатов – чем-то похожий на Дашу, тощий с длинными волосами басист. Любого из этой компашки она могла полюбить. Я думал, что давно забыл тот состав «Славного клавесина». Мне прекрасно молчалось без него. Сейчас я звучу, но скоро затихну, вот тогда делайте со мной всё, что хотите.
– И что же теперь делать?
Не стоило ей говорить, что он уехал, ничего не стоило говорить. А то ведь поедет, поселится возле Обводного канала. И когда-нибудь обязательно… Эх, чем больше проходит времени, тем расставаться тяжелей.
– Нажми на повтор, – почти уже зашептал я, и сам включил видео на своём телефоне.
*Из песни «Моя любовь на пятом этаже» бит-квартета «Секрет» (1987)
**Из песни Ю. Визбора «Когда придёт мой пароход» (1977)
Об авторе:
Игорь Сергеевич Федоровский
Родился в Омске в 1988 г. Окончил филологический факультет ОмГУ, играл в студенческом народном театре «Поиск».Был корреспондентом газет «Омский университет», «Омское время», членом редколлегии альманаха «Вольный лист» и других. В настоящее время корреспондент газеты «Красный путь», член редколлегии журнала «Пилигрим», альманаха «Менестрель» и т.д.
Публиковался в журналах «Новый Мир», «Юность», «Нева», «День и ночь», «Сибирские огни», «Алтай», «Бельские просторы», «Вологодский Лад», «Литературный Ульяновск», «Складчина», «Журнал Поэтов», «Новые имена».
Автор стихотворных и прозаических книг, вышедших в Омске: «Восьмая нота» (2007), «Научите меня плакать» (2009), «Оттачивать снег» (2010), «3D» (2013), «Ключи от пропасти» (1-е издание 2014, 2-е издание 2015), «Конечный» (2015), «Все мы ходим под буквой» (2025). В 2013 г. в Торонто вышла книга «Опрокинутое время».
Лауреат и обладатель памятного подарка Литературной премии им. Ф. М. Достоевского (2007, 2009). Вошёл в шорт-лист Премии им. Анненского (2019). Лауреат поэтического фестиваля «Поднимайся песня над страною!», посвящённого памяти Павла Васильева; Челябинского литературного конкурса «Стилисты добра»; всероссийского конкурса «Русский лад» (2023) и других. Участник нескольких научных конференций, посвящённых Аркадию Кутилову, и автор публикаций, посвящённых его творчеству. Участник множества поэтических и прозаических семинаров.
Организатор творческих встреч и поэтических чтений, вечеров поэзии и музыки. Один из инициаторов проведения в Международный день Поэзии (21 марта) ежегодных литературных чтений на аллее Литераторов в Омске.
