Интонация
Если кто-то называл Юлию по отчеству – Анатольевна… то она удивлённо оглядывалась, некоторое время «держала лицо», но вскоре расплывалась в улыбке, глаза приобретали обычный блеск, и она опять превращалась в ту Юлию, которую мы все знали и любили – умницу, красавицу, нескончаемый фейерверк звуков, слов и цвета, пузырики шампанского в нос. Легкую, весёлую и бесконечно талантливую, без какой-либо академической чопорности.
А уж фамилия – Пискунова… Как только друзья и сама хозяйка на ней не топтались. «Поеду жить на Пискунова!», имея в виду улицы в Иркутске и Нижнем Новгороде. Вездесущий милиционер Жан-Поль Пискунов в «Ширли-Мырли». В общем, сплошной стёб и веселье.
Уютная фамилия, родная, музыкальная, от папы. Он рассказывал:
—Когда посадских мужичков записывали по фамилиям, их спрашивали, чем они занимаются. Так и пошли – Кузнецовы, Плотниковы, Сапожниковы. А наш предок ответил: «Я на дудочке пищу», тогда не говорили «играю». Вот и записали его Пискуновым. У нас в роду многие «музыку в голове» слышали. Ты, когда вырастешь, тоже музыкантом будешь…
Семейный тотем про «дудочку» стал Юлиным жизненным кредо. Сам папа без всяких нот, на слух, прекрасно играл на баяне. Обладатель абсолютного слуха, он слышал музыкальную гармонию там, где другие слышали только шум или тишину.
Возможно, поэтому его дочь Юлия, выросшая внутри этой гармонии, единственная в мире написала полноценные симфонические циклы специально для било — огромных латунных пластин мастера Жихарева. Это инструмент, который вообще не предполагает классического нотного стана и рассчитан лишь на интуитивное восприятие вибрации металла. Для любого другого это было бы непреодолимым препятствием, но для Юлии латунь стала просто еще одним регистром оркестра. Она создала для било восемь двадцатиминутных композиций. Она заставляла вибрировать металл так же легко, как человеческие связки.
Папа как в воду глядел. Стала Юлия музыкантом, да ещё каким… Известным композитором с классическим академическим образованием. При СССР такое ещё было возможно. В суровой колымской «Точке ноль», где зима длится девять месяцев, детей учили музыке не хуже, чем в столицах.
Юлия родилась буквально на краю света — в крохотном временном рабочем поселке Аврора колымского золотого прииска «Одинокий». Ничего капитального, одни жилые бараки. Этот факт всю жизнь служил её метафизическим оберегом.
«Да что со мной будет! Я могу медведя взглядом остановить!» — шутила… или не шутила! – Юлия.
Клуба и школ в Авроре не было. Поэтому, среднюю и музыкальную школу она окончила в соседнем большом поселке Оротукан. До него авроровских детей каждый день по просёлку, сквозь тайгу, между сопок с медведями, возил школьный автобус — видавший виды старенький пазик с парнем-водителем в блатных наколках. Там и тогда Юлия написала свои первые стихи.
Затем было Магаданское музучилище (отделение «Теория музыки»), а после, в девятнадцать лет – Новосибирская государственная консерватория им. М. И. Глинки по классу композиции, оконченная «с отличием», и там же аспирантура.
Девочка из рабочего колымского посёлка золотопромышленников, и вдруг… композитор! Советская система музыкального образования работала как социальный лифт, но выдерживали его скорость единицы. Юлия не просто выдержала — она взлетела выше расчетной траектории.
Уникум! Причём в каждой своей творческой ипостаси – композитора, поэта, писателя и витражиста – она оставила яркий след, иногда в совершенно немыслимых сочетаниях.
Она могла написать строгую сонату для фортепиано, а следом — вокальный цикл «Эйфория» на стихи Набокова, где голос солиста спорит с баритоном так, будто два интеллигента выясняют отношения на коммунальной кухне. Или создать музыку для спектакля-фантасмагории «Двери», где скрипки имитируют скрежет открывающихся врат в преисподнюю. А затем уйти в мастерскую, чтобы колдовать над ёлочными игрушками в технике Тиффани и слышать внутри себя звонницу из латуни, которая звучит голосом остывающей вселенной.
Всегда казалось, что она – неисчерпаемый источник творчества и жизненной силы для себя и окружающих. Притом что Юлия ещё и сама потворствовала этому заблуждению. После жесточайшей ангины, вместо того чтобы отлежаться, могла подхватиться и улететь бог знает куда судить детский поэтический конкурс. Ну как же, пригласили!
Что может объединить слово, музыку, цвет, движение и голос? Правильно, только одно – интонация! И такие произведения с общим интонационным стержнем в различных формах искусства оказывают особое влияние на публику, а их творцы воспринимаются не иначе, как властелины душ.
В камерном смысле таким творцом был Александр Скрябин, соединивший музыку и цвет. Таким творцом была и Юлия, соединявшая вообще всё подряд, при этом, не подменяя боль эстетикой и не превращая страдание в аттракцион. Но у Скрябина цвет и звук связаны через конкретную систему – цветомузыка, а у Юлии — через интонацию и ощущение.
Но её главным даром были: способность смотреть в бездну человеческой души и находить там не ужас, а поводы для создания красоты — будь то сложная симфония, детский стишок или кусочек цветного стекла.
Композитор
О музыке композитора Юлии Пискуновой уже много написано специалистами, поэтому отметим только самое-самое… свои на этот счёт выводы.
Её музыка никогда не была фоновой. В вокальном цикле «Наваждения», сплетая стихи Ахматовой, Есенина, Тарковского и Гарсиа Лорки в единое полотно, она добилась почти физического ощущения морока.
В цикле «Ангелология» на стихи Майи Шереметевой голос сопрано парит над арфой и скрипкой с такой хрустальной хрупкостью, что кажется — одно неверное движение дирижера, и звук разобьется.
Её музыкальное творчество – соединение несоединимого. Инструментальный цикл для балалайки, баяна и саксофона «Бусики» — это не постмодернистская шутка, а полноценный трагический диалог двух культур: пронзительного русского тембра и джазового холода. Академизм пропитан черной комедией, а авангард — народным мелосом.
Юлия всегда оставалась мастером старой школы. Магаданское музучилище и Новосибирская консерватория дали ей для этого железобетонную основу и технику. Двадцать пять лет она создавала сложнейшую симфоническую и камерную музыку для драматических и кукольных театров России — от Уфы до Читы.
Музыка к спектаклю «Глаза дня» фолк-театра «Забайкалье» — это не просто сопровождение, это нерв постановки.
Она написала камерную оперу «Дождись меня из карантина» на собственное либретто, художественно преобразив мировую изоляцию, когда весь мир задыхался в масках, теряя чувственную остроту.
На репетициях спектакля «Снежная королева» в Башкирском театре кукол, Юлия сама, своим голосом, показывала музыкантам оркестра «Голос тролля» – низкий фагот с «квадратным», угловатым звуком, застревающим на нотах. Как будто заел механизм волшебного зеркала. И музыканты её прекрасно поняли!
Поэт
Есть народное поверье – на себе не показывать! Не показывать плохое, чтобы не заразиться. Но есть немногие, кто не боится чужого несчастья. Например, спасающий жизнь врач или исцеляющий словом поэт. Юлия принадлежала к их числу.
Она именно «показывала на себе», словно исследовала ту бездну, в которую Ницше советовал не всматриваться, дабы не пересечь грань между познанием и саморазрушением:
…в своих избах, меня положили на лавку, во гроб.
Мама с папой ушли, тронув нежно губами мой лоб.
Как же мне умереть, как заставить себя умереть?
Нет позывов, хоть камнем на веках – прохладная медь.
Не могу подвести, если ждут от меня результат.
Как невесту одели. Отец говорил: «Ты – солдат.
И умей сделать то, что должна, сильной будь!»
Я проснулась, подумала: «Надо бы их помянуть».*
Когда уже знаешь о её раннем уходе, мурашки по коже. Но это не классическое глубинное «есенинское» предчувствие. Юлия имела внутри неисчерпаемый источник света и силы. Она была остроумным, витальным, полнокровным, жизнерадостным человеком, открытым, отзывчивым и чутким. Ранимым, но при этом защищённым личным мифом неуязвимости! Её мультиодарённость усиливала этот ореол. И она как будто взяла на себя сверхзадачу – победу над смертью, и отправилась в путешествие, как Орфей, в преисподнюю человеческой боли, печали и скорби в поисках эсхатологического противоядия.
…не умирают как в книгах, эпично –
незаметно заканчиваются.
Чтобы прошло все прилично,
оставляют на видном месте «последний пакет»,
в котором находятся тапки широкие.
Был или нет диабет,
ноги их распухают больше, чем прежде.
Вот и специально, при жизни,
едут за обувью новой на рынок.
В надежде,
что в тапках, помолодев, смогут с улыбкой, без боли
дойти до Нужного Места и поклониться.
«Зачем распороли, –
спросите вы, – платье по шву на спине?»
Чтобы родные надели легко это платье.
На дне
пакета – деньги, аккуратно завернутые в газету,
на все остальные расходы, включая поминки.
Удар по бюджету
не допускают… Такие не то что кредитов
не оставят в нагрузку,
а даже чашку помоют и выкинут крем от артрита
заранее. Чтобы как можно скорее
мы горевать перестали…*
Казалось бы, зачем в этом стихотворении с названием «Ритуалы» все эти горестные и разрывающие душу детали приготовлений в последний путь? Не претендуя на единственно возможное толкование, можно предположить, что эта забота умирающего о тех, кто остаётся, и есть высшая форма любви к ним.
И это есть вкрадчивое свидетельство метафизической связи между родными и любящими, которая не прерывается после ухода в иной мир.
Парадоксально, но невыносимая боль потери порой мешает человеку чувствовать эту связь. Юлия, аккуратно выкладывая перед ним витраж из бытовых мелочей, неожиданно придаёт метафизике земную достоверность. Не впадая в пафос, не обманывая, она приглашает заглянуть в окошко надежды, в которое смотрит сама. Ведь ей тоже приходилось терять близких – отсюда эта живая пульсирующая правда в её строках.
***
Досмотри эту жизнь на земле за меня, –
отойду на мгновение вечности к предкам.
Ты не бойся, – на этой сидеть табуретке
иногда буду, милый, неслышно бубня,
что навалены кучи бумаги на стол,
что коты похудели, бельё не меняешь.
Сколько душ свою очередь ждут, представляешь,
чтоб попасть в этот улей опять, в стаю пчёл?
Досмотри эту жизнь на земле без меня.
Ты еще поживёшь, – про тебя узнавала.
Будет странно тебе без меня поначалу,
но потом ты привыкнешь и суетность дня
поглотит, незаметно себе самому.
Ляжет чья-то рука в твою руку печатью.
Ей придутся мои впору летние платья –
буду рада тому. Буду рада тому.
Досмотри эту жизнь на земле без меня.
За меня будь открытым, нагим, уязвимым.
Оставайся прозрачным, живым, ощутимым
и присутствующим для людей. Не храня
ничего, не скопив, – только так высоко
можно прыгнуть над скудностью слов, циферблатов.
Не беги от печали и боли, — себя ты
встретишь в них и почувствуешь: стало легко.**
Это стихотворение не просто акт поэзии, смелой в своей интимной искренности. Это настоящая психотерапия для тех, кто потерял близкого человека. Здесь нет страха и одиночества, а есть эмпатия к человеку – нечто трепетное и светлое, в котором ощущаешь прикосновение к вечной тайне жизни. Словно заново родился в иной реальности. Словно ты дитя, любимое матерью-Вселенной и преодолевшее земное притяжение боли. Юлия явно идёт вразрез всем поверьям и приметам. Но это и есть миссия творца – освободить душу от прокрустовых оков.
Стало легко… Она труженик и… экзистенциальный «солдат», это правда. Она разбирает трагедию и боль на атомы. Она верит, что река выйдет к океану. Она протягивает руку не условно, а по-честному, по-настоящему. Как Христос исцеляет Лазаря. Как он это делал? Вот это и старается понять Юлия. Технологию, квантовую матрицу, соединяющую внешнее и внутреннее, причину и следствие, лабиринт судеб и логистику счастья.
Молитва
Ах, Господи, ты знаешь, сколько яблок,
Живых и голых улыбающихся яблок
Созрело на твоих плечах сегодня
И дерзко продолжают наливаться!
У яблока с зелеными глазами
Есть вкусный запах снега и собаки.
У яблока московского в окно
заглядывают старый дуб и голубь.
Сквозь луч ранетки прыгают, смеются.
Звенит весна авансом безвозвратным.
И светом умывается подолгу
Антоновка, и кофе пьет с корицей.
Над ними радуга, и капают сапфиры,
И застывают на лету раухтопазы.
Не знающие опыта сиротства,
Внутри мы больше. Больше, чем снаружи:
Не стертые рисунки на клеенке,
Не сухофрукты в шали паутинной;
Мы – ясновидящие искренние реки,
Мы – археологи забытых ритуалов.
Поднимутся с колен сухие ветви,
Под метроном рыдающие листья,
Травинки с переломанным хребтом,
Предельно напряженные бутоны.
И, уповая на величье сада,
На то, что в яблочко никто не попадет,
Мы будем говорить про облака
И разбираться только в облаках.*
Елена Крюкова – известный поэт, прозаик, музыкант и искусствовед, автор поэтического цикла «Иркутский рынок», который Юлия положила на музыку, создав одноимённую симфоническую поэму-ораторию, заметила:
— Юлия ничего не боится. Она идёт в стихах туда, куда никто ранее не ходил.
Это действительно трудно – как бы между прочим сказать о своей собственной потаённой боли, которую задевает чьё-то обыденное любопытство. Но Юлия не делает из этого драмы. Она верна своему принципу: не бежать от боли, а принять её в себя. Раскрывшись, обнять эту боль обескураживающей нежностью – и она ослабнет.
***
Дева пилит мне ногти, улыбается, спрашивает:
«А детишки-то есть?» – и смотрит глазами гуашевыми.
А я отвечаю: «Нет». Возникает неловкая пауза
оттого, что мы с ней понимаем: не будет Фулл Хауса.
«Ничего, – наконец говорит, – у тебя своя полная чаша.
Ты – автор. Тысячам строчек мамаша».*
Юлия писала и для детей, и это было трепетно важным её воплощением. А ещё она вела ЛИТО «Не воробей» при Новосибирской областной молодёжной библиотеке. Её чаша всегда была полна для тех, кому необходимо живое слово. Для тех, кто смог понять, что «музыка есть Бог». Для тех, кто идёт к Свету.
***
Как солнце слон мечтал сиять,
тепло зверятам раздавать.
Слону сказало солнце:
—Отныне будешь слонцем!
Наш слон от счастья просиял
и счастье это раздавал.
Заглядывал в оконце:
—Сейчас вам светит слонце!
***
Купили два бобра
два антикварных бра.
Довольные бобры
включили дома бры.
Однако же к утру
Сломали одну бру.
И что-то со второй
Потом случилось брой.
Рак свистнул на горе –
И крышка третьей бре!
Придётся жить бобрам
Без бра,
Без бру,
Без брам…
***
Съел аксолотль бутербротль
И заболел в субботль…
Я проявлю заботль:
—Как твой животль,
аксолотль?
***
Сидел на пне орангутанг
и разрабатывал маршрут:
«Сегодня я — орангу-тут,
а завтра я — орангу-там.
Детских стихов у Юлии – на четыре книги! Искрящихся юмором и добротой. Ребёнку для гармоничного развития это необходимо. Надеемся, что книги детских стихов Юлии Пискуновой с иллюстрациями художницы Ксении Хлебниковой, её постоянного соавтора, единомышленника и коллеги по витражному делу, увидят свет.
Писатель
И вот мы вплотную подошли к Юлиному автобиографическому роману «Месторождения»***, дивно балансирующему на грани пронзительной незаживающей раны-исповеди и портрета эпохи с необычного ракурса. Реалии жизни советского человека 1970-80-х глазами ребенка, выросшего на Колыме, в рабочем посёлке золотодобытчиков.
Хочется сказать «золотоискателей», но одним из сокрушительно разрушенных мифов после прочтения романа оказывается именно мнимая вознаграждённость за мытарства и подорванное на приисках здоровье.
Это повествование, порой шокирующее подробностями эпической обездоленности семьи, вызывает вопрос-антиутопию – а не миф ли настоящее золото и существует ли оно в какой-либо иной форме, нежели «обычные камешки с чернотой в морщинах, похожие на папину шею», которые старатели украдкой уносят домой, а когда должен нагрянуть рейд, выбрасывают их из окон в траву.
Золотой сор… сюр! Но для впечатлительного ребёнка, конечно, сюжетный зачин.
А это и есть самое главное в романе… и в жизни! Пружина юного любопытства, стремление понять, почему и зачем именно так всё происходит. Роман даёт возможность наблюдать, как на скудной суровой почве, в спартанской жёсткости и даже жестокости повседневности, из наивно проросшего стебелька доброты зреет трилистник чуда – дар музыкальный, художественный и литературный.
Из пыльной ваты между оконных рам, на которую выкладывали елочные игрушки «в утешение заснувшим мухам» и засохшим паучкам, «обиженно сложившим лапки»… Из окошка в межкомнатной двери, словно это бывшая камера… да так, наверное, и было! Из «секретиков» – незабвенного развлечения советских детей. Только вот Юлия вырастила из этих секретиков и из детсадовской «мозаики наказания» одно из своих призваний – художественные витражи.
Юлия рассказывает о тех реалиях с неким, пожалуй, французским изяществом. С прустовской нежностью к мелочам. Даже к упомянутым медведям, которых в колымском посёлке можно встретить роящимися в помойке. «Увидишь его – беги!» — говорит ей папа…
Откровенно говоря, читая этот роман, в какой-то момент чувствуешь горькое недоумение, а где-то и гневное: насколько же родители не дорожили своими детьми… И это уже не спишешь на эпоху, на то, что в советское время дети были гораздо самостоятельнее нынешних и взрослели быстрее, да и социальные нормы семейных отношений были другие.
Однако постепенно «диванное» осуждение – самое скорое на расправу! – перерастает в «не суди да не судим будешь». Юлия ведь «солдат». Она проводит читателя через всю гамму накатывающих эмоций, как Вергилий Данте, и выводит к очищающему пониманию и прощению. Она воспаряет над своими травмами, давая право сокровенной исповеди предыдущим поколениям. И это делает её личную историю семейной сагой.
***
Когда заплесневеет братский хлеб
и манной не заплачет тамариск,
на красного коня взберётся Глеб,
на чёрного – собрат его Борис.
Владимир, не зови их, не зови!..
Над ними загорелся ореол.
Нет силы выше слабости любви.
О том не знает брат их, Святополк.
Расчеловечен «образ Божий» в ноль.
Уже и не взлететь нам высоко…
Позволь мне научиться через боль
любить, благословив, своих врагов.*
Витражист
Есть театры, здания которых одновременно украшают Юлины витражи, и в них звучит её музыка. Её студия художественного витража «Индиго» (Новосибирск) – логическое продолжение музыки. При том, что звук живет во времени, а цветное стекло ловит вечность.
Юлия стояла у истоков «Индиго» и долгие годы являлась её руководителем. За пятнадцать лет было создано несколько тысяч работ. Выставочный зал студии напоминает музей или художественную галерею: каждое изделие здесь подобно ювелирной драгоценности ручной работы, которая со временем становится лишь ещё более ценным произведением монументального искусства.
Студия работает в самых разных техниках — от классической мозаики из мельчайших кусочков стекла до так называемого заливного витража, когда узоры на стекле заливаются специальными красками. Это невероятно кропотливая работа, требующая инженерной точности. Юлия говорила, что люди приходят к ней не за окном, а за лучом света, пойманным в ловушку. И этот свет в её работах всегда был тревожным, северным — цвета полярного сияния или густого магаданского заката.
Она буквально строила свои здания изнутри наружу: сначала задавала интонацию звуком, а потом ловила тот же луч света в свинцовые переплеты оконного стекла. И в этом была вся Юлия: поймать холодный северный луч колымского – но крымской широты! – солнца и заставить его петь. Заставить латунь вибрировать симфонией, а простое стекло — хранить тепло человеческой руки.
Свет не исчез — он остался в партитурах Юлии Пискуновой, её книгах и в витражных окнах домов, навсегда пойманный в ловушку музыки, стихов и цвета.
Примечания
* Цит. по: Ю. Пискунова. Гдетство. М., Стеклограф, 2025.
** Цит. по: Ю. Пискунова. Дождись меня из карантина. М., Стеклограф, 2026.
*** Роман «Месторождения» опубликован в журнале «Сибирские огни», №№ 7,8, 2025, №8, 2026.
[вне конкурса]
Об авторах:
Михаил Востриков
Уроженец Новосибирска, живёт в Санкт-Петербурге. Окончил с отличием Дальневосточный политехнический институт и аспирантуру Московского института электронного машиностроения. Кандидат технических наук. Автор научно-технических и художественных книг, а также художественно-документальных «Вот такая, блин, музыка» и «Есть только музыка одна» (СПб, 2025) из авторского цикла «Музыкальный Новосибирск». Лауреат I степени Международного конкурса «Есть только музыка одна» памяти Дмитрия Симонова (2024).
Дарья Симонова
Родилась в г. Свердловске, ныне Екатеринбург. Окончила Уральский университет. Живёт в Подмосковье. Писатель, журналист, редактор, автор художественных книг, а также художественно-документальных изданий по истории семьи и рода. Член жюри Международного конкурса «Есть только музыка одна» памяти Дмитрия Симонова.
