Бурное вступительное Аллегро, как всегда, захватило Давида и понесло всё его существо в русло Вечной музыки. Он уже неоднократно рассуждал про себя, что если хоть единый человек останется на земле после какого-либо катаклизма планеты, то он, как Ной, обязательно должен захватить в Новый мир это творение исчезнувшего человечества. Сейчас Давид был в музыке. Это понятие, как будто бы простое для рядового интеллигента, многократно повторено в истине музыканта, а тем более такого старого скрипача, каким был Давид и по стажу, и по возрасту. Скорее всего, эти два понятия совпадали со дня его рождения.
Боже, как давно это было! Более 70-ти лет назад. Концерт перешёл в Адажио, и Давид мог себе позволить перенестись в параллельную музыке реальность, своё второе существование. Он любил этот период медленного философского осмысления музыки.
«Вот ты уже весь выложился. и теперь идет процесс восстановления, накопления эмоций для последнего броска – Финала». Давид был первой скрипкой оркестра. Он был ведущей фигурой своего автономного скрипичного ансамбля. Он парил в небе, то взмывая вверх, как ястреб, то, как голубка, нежно припадал к своему гнезду. Давид почувствовал укол в сердце. «Началось», — с горечью обреченного подумал он.
Боль не была неожиданной. В последнее время она все чаще и чаще наносила ему визит и, как правило, именно в момент его выступления. Казалось, шла игра на выдержку, испытание на верность музыке. Острая боль, вонзённая иголкой, к концу концерта превращалась в боль вогнанного в грудь шила. Но его лицо, как маска, сохраняло спокойствие и непроницаемость. Не дай Бог, кто-то узнает о его страданиях. И тогда – конец! Его отстранят и удалят, как больной зуб. Ведь сколько желающих поджидает этого момента. Некоторые коллеги, так и не дождавшись вожделенного места, исчезли из оркестра.
Другие упорно справлялись у него о здоровье, с надеждой выискивая на его лице признаки боли. Поэтому он давно уже научился лицемерить, скрывая и терпя боль до порога своего дома. Вот и сейчас он стойко встретил начинающийся приступ. А ведь он принял перед концертом двойную дозу лекарства…
Что-то быстро оно выработалось сегодня», — подумал Давид, отгоняя боль музыкой.
Медленный темп Анданте заострил внимание музыканта на боли. Он мечтал о скорейшем, всепоглощающем Финале. Но до него ох как ещё далеко… Когда-то эта симфония вихрем проносилась во времени, оставляя необычайный след удовлетворения. Затем шли поздравления, в бесконечном пожатии рук с дирижёром. Они ещё раз разделяли триумф великого композитора Феликса Мендельсона, рано ушедшего – в 38 лет – из жизни.
Вся жизнь Первой скрипки была на виду оркестра, ибо здесь он находил друзей, сподвижников и, конечно, любовь. Высокий, с бетховенской гривой волос, в комплексе с неправильными чертами лица, он производил на женщин то желаемое для них впечатление, которое они ищут в подобных артистах. Обласканный ими на протяжении многих зрелых лет, в конце концов, он остался один, не испытав семейной радости и рождения ребенка. Где-то, лет пятнадцать тому назад, он пытался изменить судьбу. Он полюбил, наверное, последней любовью молодую скрипачку. Недавно принятая в оркестр, она с восторгом внимала виртуозности исполнения Давида. Он решил, что она достойна быть его женой. Как мальчишка он грезил ею, когда не видел её днём. И вот, найдя удобный момент на прогулке у моря, он, внезапно прервав свой трактат о Моцарте, предложил ей более близкие отношения. Нет, он не намеревался заниматься только интимом, он имел ввиду сближение с более серьёзными намерениями. Но молодая женщина не поняла его порыва и с изумлением посмотрела уже другими глазами на этого обрюзгшего, лохматого, всегда несвежего, пожилого человека. Нет, это был не её принц. Восхищаясь его игрой, она никогда не видела в нём героя своих грёз. Смущённо отведя взгляд в сторону, молодая женщина корректно отвергла любовь почитаемого ею музыканта. Давид, не ожидая такого фиаско, был совершенно растерян и даже оскорблён. Но он своевременно понял, что наступил конец его любовным играм и, хотя он ещё продолжал иметь кое-какие успехи, это уже был закат.
Первая скрипка искоса взглянул в ряд вторых скрипок. Отвергнувшая его уже возглавляла их. Она была на старте в первый ряд. Кто-то должен был уйти!
Анданте продолжалось. Казалось, что оно будет бесконечным. Боль в сердце усиливалась, отдаваясь уже по всему телу. «Только бы начался Финал, и всё пройдет, как прежде», — мучительно молил Давид.
«С кем я сегодня пойду отмечать концерт?» — традиционно промелькнул вопрос. Все меньше оставалось друзей-скрипачей, начинавших с ним в оркестре. Пожалуй, он был самый старший по стажу пребывания в нём. Он был символом оркестра, и может быть, именно поэтому его не изводили двусмысленными предложениями, которые получили все его старые коллеги. Чудак-дирижёр считал его талисманом и пока снисходительно прощал его мелкие музыкальные огрехи.
Но Давид чувствовал, что его темнеющий туннель переходит в тупик. «Наверное пойду с Лёвой», — решил, наконец, он свою проблему.
С Лёвой их связывала двадцатилетняя дружба. Лёва был на десять лет моложе и, обзаведясь семьей, довольно преуспел в жизни. Лёва не всегда составлял компанию Давиду. У него было множество домашних причин, но сегодня Давид обязательно уломает его. Неожиданно взглянув на соседа, он уловил в его глазах заинтересованность. Лёва не успел опустить глаза и, пойманный врасплох, усмехнулся кривой улыбкой. Именно в этот момент он, уже в который раз, подумал, что уже давно пора ему пересесть на соседний первый стул. Годы бегут, а он уже много лет сидит рядом с вожделенным местом.
«Назло, наверно, не уходит. Не может простить мне, что пятнадцать лет назад я увел его любовь».
«Нет, видимо, отмечать концерт буду один. Не пойду же я домой вместе с виолончелистом», — горько подумал Давид. Боль заполнила разум, и не хотелось думать уже ни о чём.
«О, если б только принять спасительные таблетки!». Но это значило бы полное саморазоблачение, да ещё на глазах у публики.
«Нет, вот-вот грянет Финал… А вот и начало!»
Мощное вступление. Быстрей замелькали смычки, и музыка, заглушая боль, стала заполнять сердце. «Это получше лекарства», — довольно усмехнулся Давид. Он уже не чувствовал боль, хотя она и не думала уступать свои позиции. Всей яростью своего музыкального таланта Давид обрушился на боль, как бы противопоставляя совершенство мелодии своей болезни. Он доказывал старую истину, что духовное начало всегда довлеет над материей существования. Дирижёр удивленно посмотрел в сторону Первой скрипки: «Давид обрел второе дыхание. Я недаром верил в него – талант обнажил свои новые грани!»
Автономия скрипок устремилась за своим лидером.
Публика замерла в неистовстве Финала.
«Не видать мне соседнего места, как своих ушей», — с восхищением подумал Лёва.
«Как я могла отвергнуть такой талант?» — сожалела вторая скрипка, сама уже достигнув 50-ти летнего возраста.
«Вот Давид… Библейский Давид!» — с гордостью выпирал еврей из первого ряда партера.
«Композитор бессмертен!» — вторил оркестр.
Голос далёких галактик обрушился в зал, и всё в едином порыве рвалось в Космос, на родину этой изумительной музыки. Последние аккорды Финала – и воцарилась тишина мирового океана Вселенной. На мгновение публика превратилась в её песчинки, а оркестр в яркую новую звезду.
И тут произошел взрыв протуберанцев, извержение вулкана. Да, это был триумф! Стены застонали от резонанса оваций и воплей неистовых фанатов музыки. Дирижёр с распростертыми объятиями бросился к своему кумиру, не дожидаясь пока тот поднимется ему навстречу.
Давид не шелохнулся. Он в раздумье замер с опущенным смычком. Лицо его выражало одновременно и боль, и экстаз. Странное сочетание борьбы этих эмоций остановил дирижёра. Он понял всё. Немолодой дирижёр и сам ежедневно проходил эти стадии испытания сердца.
Публика с ужасом начинала понимать, что кумир уходит.
Дирижёр медленно поднял палочку – и оркестр встал, отдавая последние почести своей Первой скрипке.
И зал тоже тихо встал, доказывая, что можно вставать и без обычного шума. Воцарилась звенящая тишина, от необычности которой Давид стал возвращаться из далёкого небытия.
Он медленно и нехотя пробуждался, с сожалением отпуская руку маэстро Мендельсона. Этот неугомонный еврей спешил в Лейпциг на открытие им основанной первой немецкой консерватории, и потому он не мог отпраздновать с Давидом триумф концерта. Давид открыл глаза. Ещё секунда – и он понял всё. Он усмехнулся усталой улыбкой и глаза его хитро прищурились.
«Нет! Я ещё жив и, по крайней мере, Бог даст, доживу до следующего концерта».
Он встал, и ревущий восторгом зал стоя встретил обожаемого маэстро.
Об авторе:
Марк Верховский
Нью-Джерси, США
Родился в 1940 г. в городе Симферополе. С началом Великой Отечественной войны семья эвакуировалась в г. Баку. Во время ВОВ отец погиб в 1942 г., защищая Керчь. Окончил школу №171. В 1960- 1963 г. служил в армии. Окончил институт Азнефтехим. В 1991 г. выехал с семьей в Соединенные Штаты. Живет в Берлингтоне, штат Нью-Джерси. Здесь начал писать очерки и сразу же публиковаться в СМИ Нью-Йорка, Нью-Джерси, Миннесоты, Филадельфии, Чикаго, Праги, Тбилиси и родного Баку. Член Союза писателей Северной Америки. Почетный член Союза писателей Азербайджана. Член Союза журналистов Азербайджана. Член Союза писателей Крыма. Финалист и обладатель Специального приза за стремление к миру III Всероссийского Конкурса журналистов «Золотое Перо». Финалист конкурса «Азербайджан в меняющемся мире». Обладатель премии «Гранат» Ассоциации деятелей культуры Азербайджана «Луч». Лауреат международных литературных конкурсов, в том числе конкурсов рассказов для детей в России и Польше. Автор 8 книг. Лауреат I степени, обладатель диплома финалиста и просветителя Международного конкурса «Есть только музыка одна» памяти Дмитрия Симонова (2021, 2022, 2024).
