Author: Customer

Большое сердце. Чувства без границ
Поэт я прославляю вновь!
Пусть в каждом слове радостных страниц
Живут Надежда, Вера и Любовь.
Марченко Г. В .
Памяти Высоцкого
Твоя звезда опять летит по кругу,
Звенит гитара где-то в вышине.
Ты видишь всё: и ложь и плачь, и вьюгу –
И беспокоишься, как прежде, обо мне.
Полёту нет конца и нет начала.
Ты видишь бездну боли и огня.
Однажды сердце биться перестало
Лишь потому, что билось для меня.

Соколовская сельская
библиотека
2010 года

Лодочка − скорлупка
Лодочка − скорлупка
В бурном океане,
Ну, куда ж ты, глупая,
Без весла плывешь?
Или что задумала?
Или что увидела?
Только, что потеряно,
Больше не найдешь.
Ах, какая глупая,
Лодочка − скорлупка!
Поманили вдаль тебя
Пальмы − острова.
Разве ты не думала,
Что мираж обманчивый,
Что бывают лживыми
Сладкие слова?
До чего же хрупкая
Лодочка − скорлупка,
На лице обветренном
Горькая вода.
Может, кто-то ждет тебя,
Верит и надеется,
Что однажды вечером
Приплывешь назад!
Сон
Мне снился сон:
В открытое окно летели звезды,
Мальчик плакал в колыбели,
В бокалах тлело терпкое вино,
И свечи долгим пламенем горели,
Взлетали занавески облаками,
Слезинка падала
С опущенных ресниц,
И тот ребенок − мальчик
Вместе с нами,
И дальний крик
Каких − то дальних птиц.
Ночная бабочка,
Как сердце, трепетала.
Ронял цветок на скатерть лепестки.
Я холода тогда еще не знала,
Я ощущала жар твоей руки.
Здесь было все:
Любовь и слез мученье,
И ты со мной, моя печаль.
Мой муж.
И этот мальчик − тел соединенье,
И пламя свеч −
Как пламя наших душ.
Колдовство
Я не таю, я не таю,
Я не льдинка, я не снег.
Не мечтаю, не летаю
Дальше всех и выше всех.
Я не буря, я не ветер,
Я не дождик, я не град.
Каждый вечер в лунном свете
Миражи мои летят.
Как мне жаль, что я не птица
И не шепот лебедей.
Я шаманка. Или жрица
Всех моих шальных чертей.
Только дьявол мой любимый
Мне не раб и не слуга.
Он как зверь неумолимый.
Так страшны его рога,
Что не спится мне ночами.
И кому-то на беду
Чуть застывшими губами
Заклинаю я звезду.
Бессмертие
Когда, когда,
Я буду, буду, буду,
Вращаться электроном во вселенной,
Тебя, тебя,
Земля, я не забуду:
Твою улыбку,
Твой каприз мгновенный.
Мгновенный,
Потому что все мгновенно:
Секунда, час и даже сотня лет.
Есть в жизни миг −
Большая перемена,
Когда тебя на свете больше нет.
На свете нет −
Ты кружишься в пространстве,
Ты электрончик
Быстро − деловой.
И ты горишь
В своем непостоянстве,
Шарахаясь о звезды головой.
Любовь к скрипачу
Карева пела романсы.
Черное платье.
В черных локонах роза горела.
А седовласый скрипач
Заворожил меня взглядом,
Скрипку свою обнимая.
Я шевельнуться не смела,
Чувствуя, как палач
Лезвие смазывал ядом,
Душу мою обнажая.
Скрипка сердце жестко терзала,
Голос Каревой птицей взлетал,
Но тогда вся планета знала,
Что скрипач для меня играл.
Трубы органа застыли,
Восхищения не тая.
Мы друг друга тогда любили?
Седовласый скрипач и я.
Восточная песня
Бархатная смоковница,
На пальцах − душистый мед.
Глупенькая любовница,
Он к тебе не придет!
Пусть виноград кудрявится,
В бутылке − «Медвежья кровь».
Под знойным светилом плавится
Эта твоя любовь!
Персики с веток упали,
В золоте слепнет хурма.
Птицы на юг улетали,
Словно сошли с ума.
Что ты хотела, смешная,
Когда, утопая в снегу,
Бежала за ним босая
И плакала на бегу?
Сердце не сразу справится,
Боль не сразу пройдет.
Лишь на губах останется
Смоковницы теплый мед.
Мой Чехов
Когда тоска кружит усталой птицей,
Когда душа зачитана до дыр,
Я открываю Чехова страницу
И снова погружаюсь в прошлый мир.
Здесь все меха пропахли нафталином.
Вот зеркала мутнеющий овал.
Смешная дама с жалким господином
Спешит, волнуясь, на военный бал.
Дьячок, аптекарь, доктор и акцизный…
Что мне до них? И снова пьян гусар.
Но кажется, без той нелепой жизни
Мой мир нелеп, ленив и очень стар.
Управа земская в казенном старом доме,
Питейное присутствие в чаду.
Сегодня я опять в четвертом томе,
Я по страницам-улочкам бреду.
Начала нет, и нет конца скитаньям.
Дочитан лист. Последний том закрыт.
Я Чехову сказала: «До свиданья».
Душа поет и птицею звенит.
На Луне
Где-то на далеком апогее,
Где не веют знойные ветра,
О своей красе кричать не смея,
Возвышалась юная гора.
Но она была так одинока
На своей безжизненной Луне.
Может быть, по воле злого рока,
Может быть, по собственной вине.
В черном небе звезды не мерцают,
Нет росы, туманов и дождей.
В цирках там оркестры не играют
И не слышно голосов детей.
Вот однажды (нет, не на рассвете –
Там рассветов не было и нет)
Семечко туда принес не ветер,
А метеорит с чужих планет.
А потом росточек появился,
Маленький, дрожащий стебелек.
И под лунным небом распустился
Никому неведомый цветок.
На Земле седые астрономы
Телескопы в небо навели,
На мгновенье смолкли космодромы,
И рванули в бездну корабли.
Человек в скафандре серебристом
Поднимался медленно к цветку.
Не заметил в сумраке искристом
Черную звенящую тоску.
Каменное сердце задрожало,
Камнепадом встало на пути.
На вершину острую, как жало,
Человек не смог уже взойти.
Это было, правда, ты мне веришь?
Мы в ответе за любой цветок.
Если розу вырастить сумеешь,
Сделай так, чтоб мир ее сберег.
Комета
Виляя хвостом, как собака скуля,
Комета летела к планете Земля.
Не год и не два все летела, летела,
Космической пылью пронизано тело.
Холодное сердце - в груди ледяной,
В холодных глазах – бесконечный покой.
А там, на далекой-далекой Земле
Смешная девчонка в сибирском селе
В сверкающих брызгах росы умывалась,
В сверкающей речке звенящей купалась.
Мальчишка из лейки цветы поливал,
И розовый конь по просторам скакал.
Вот близко уже подлетела Комета,
Услышала птицу, поющую где-то,
Увидела девочку в синих цветах,
Увидела мальчика с лейкой в руках.
Комета застыла. Комета вздохнула,
Вильнула хвостом и назад повернула.
Лишь там, где сливается небо с землей,
Две искры взметнулись над теплой рекой.
*****
Не летишь. Не спешишь.
Ледяные стоят самолеты.
Помутневшие стекла
Не дышат теплом.
Столько верст… Столько слез…
И застывшие падают ноты
С неба в снег.
И в снегу забывают свой дом.
Ты спокоен?
Как ждал ты покоя
И теплого сада!
Нет весны,
Но земля уж согрета травой.
И тебе не нужны те снега,
Что не близко, не рядом –
На планете далекой,
Холодной, другой.
Не летишь? Не спешишь?
От веселья летят добровольно?
И от маминых глаз
Улететь невозможно… Почти…
Что напомнит тебе обо мне?
И от памяти станет ли больно?
И захочешь ли вновь
Оказаться в пути?
Мой покой – там, где ты.
Нет тебя – и покоя не надо.
Я в лесах. Я в снегах.
Холод, стужа, хоть топится печь.
Рядом мамины руки
Теплее восточного сада,
Но не могут они
От отчаянья дочку сберечь.
Одиночество… Снег…
И февральское небо остылое.
Я б забыла тебя…
Пусть стоит ледяной самолет.
Я б забыла тебя,
Но упорней и с новою силою
Не рожденный твой сын
Мне забыть о тебе не дает.
Сотый день войны
Шла осень поздняя кровавыми ступнями,
По листьям клёна шла… без сна, без тишины.
От дома к дому шла… и теми же путями
Шёл грозный сотый день войны.
Бомбили Киев, плавились кварталы,
Горел «Континенталь»,
Дома взрывались в прах.
Но ведьме злой, войне, пожаров было мало –
Ей кровь нужна была и боль
В людских сердцах. «Всем людям Киева во вторник,
В восемь тридцать,
На Дегляревскую близ кладбища явиться»
Непослушание грозит расстрелом!
И лица словно вычерчены мелом.
Мешки, узлы, повозки, чемоданы..
А за чертой отчаянья - безумие и смерть.
В глубины страха падали каштаны,
Хватали воздух ветками, пытаясь улететь.
Курт Глейриц, вермахта испытанный солдат,
С утра стоял у яра с автоматом.
Он сотый день сжимает автомат,
Учителем был до войны, а стал солдатом.
В бою под Киевом он в голову был ранен.
О, как она болит теперь...
Стучит, стучит в висках.
И красные круги плывут перед глазами,
И разум плавится в расстрелянных цветах.
Вот Альтендорф родной
Встаёт в воображении,
Ведь там, под Дрезденом,
В саксонской тишине,
Там тоже осень и листвы кружение,
И так нелепо думать о войне!
В ушах проклятья, детский плач и стоны.
«Майн либер готт! Зачем стрелять в детей?»
Как давят плечи серые погоны,
Сжимает сердце слёзы матерей.
Курт Глейриц смотрел вокруг
Безумным взглядом,
И вдруг увидел странное виденье,
Что встало над людьми,
Над смертью, над оврагом,
Не исчезай, остановись, мгновенье!
К нему по дымчатым прозрачным облакам
Мадонна Рафаэля шла,
Прижав к груди младенца.
Коричневый покров спадал
Волной к траве, к цветам,
И было ровным и спокойным биение
Большого сердца.
Как часто в Дрездене в прохладной галерее,
Учитель до войны часами пропадал.
Заворожённый, он, дышать не смея,
Перед Мадонной, замерев, стоял.
И вот она сама к нему явилась.
Туда, где крови напилась трава,
В глубокий яр, виной чему - война.
С немой тревогой, зла не принимая,
Несёт младенца к яру под огнём.
Без слов, одним лишь взглядом вопрошая:
«О страшный мир! Что ждёт ребёнка моего?»
А рядом с ней не Барбара святая,
А женщина суровая, седая,
Её лицо морщины украшают,
Её глаза бессмертием пылают.
Мать тихим ласковым движением
Головки мальчика коснулась,
Преодолела боль и муку... и с волнением
Вся засияла и младенцу улыбнулась.
Курт Глейриц, бросив наземь автомат,
Воздев к святому небу руки: «О, Мадонна!»,
Навстречу матери пошёл.
Но... офицером был убит солдат ...
Как небо близко, как оно бездонно.
И вновь огонь.
И кровь убитого младенца
смешалась с кровью матери.
Давил осенний зной.
И долго отражался в небе
Огромных глаз немыслимый покой.
Я знаю, он оставил честный след!
Я знаю, это и его Победа!

Любовь к художнику
Тебе снятся картины во сне,
Композиции, лучше Рериха,
А я бегу в нарисованной тишине
По гулким улицам города.
Ночь. Огни. Фиолетовей холм.
«Звездные руны». Дыхание холода.
Вот
Этот
Дом.
Ты стоишь у холста,
На котором лицо мое.
А в душе твоей пустота,
А на сердце кромешный лед.
Небо синее. Солнце красное −
Это Рериха чистый цвет.
Ты играешь в игру опасную :
Ты в погоне за тем, чего нет.
Я пожарче камин затоплю,
На палитре краски смешаю.
Я тебя уже не люблю.
Это Рерих. Все он. Я знаю.

Дед Павел
Дед Павел. Не апостол. Просто дед.
И даже дедом в сорок первом не был.
Где он оставил свой последний след?
Когда в последний раз увидел небо?
Сказали: “ Без вести пропал». Но как же так?
Вот друга он выносит с поля боя,
А вот с гранатой он бежит на танк
И закрывает страшный дзот собою.
А может плен. Побег. Собачий лай.
Но он сумел! Он вырвался из плена!
А может, плакал предпоследний май.
Когда он вяз в болоте по колено.
Дед Павел. Не апостол. Просто дед.
И даже в сорок первом не был дедом.
Я знаю, он оставил честный след!
Я знаю, это и его Победа!

#

#